Врач съежился за узким ветровым стеклом. Кестер сунул ему свой кожаный шлем.
Непрерывно работал сигнал.
Леса отбрасывали назад его рев.
Только в деревнях, когда это было абсолютно необходимо, Кестер сбавлял скорость.
На машине не было глушителя. Громовым эхом отдавался гул мотора в смыкавшихся за ними стенах домов, которые хлопали, как полотнища на ветру; «Карл» проносился между ними, обдавая их на мгновение ярким мертвенным светом фар, и продолжал вгрызаться в ночь, сверля ее лучами.
Покрышки скрипели, шипели, завывали, свистели, – мотор отдавал теперь всю свою мощь.
Кестер пригнулся к рулю, его тело превратилось в огромное ухо, в фильтр, просеивающий гром и свист мотора и шасси, чутко улавливающий малейший звук, любой подозрительный скрип и скрежет, в которых могли таиться авария и смерть.
Глинистое полотно дороги стало влажным.
Машина начала юлить и шататься в стороны.
Кестеру пришлось сбавить скорость.
Зато он с еще большим напором брал повороты.
Он уже не подчинялся разуму, им управлял только инстинкт.
Фары высвечивали повороты наполовину. Когда машина брала поворот, он не просматривался.
Прожектор-искатель почти не помогал, – он давал слишком узкий сноп света.
Врач молчал.
Внезапно воздух перед фарами взвихрился и окрасился в бледно-серебристый цвет. Замелькали прозрачные клочья, похожие на облака.
Это был единственный раз, когда, по словам Жаффе, Кестер выругался.
Через минуту они неслись в густом тумане.
Кестер переключил фары на малый свет.
Машина плыла в вате, проносились тени, деревья, смутные призраки в молочном море, не было больше шоссе, осталась случайность и приблизительность, тени, разраставшиеся и исчезавшие в реве мотора.
Когда через десять минут они вынырнули из тумана, лицо Кестера было землистым.
Он взглянул на Жаффе и что-то пробормотал.
Потом он дал полный газ и продолжал путь, прижавшись к рулю, холодный и снова овладевший собой… * * *
Липкая теплынь разлилась по комнате, как свинец.
– Еще не прекратилось? – спросил я.
– Нет, – сказал врач.
Пат посмотрела на меня.
Вместо улыбки у меня получилась гримаса.
– Еще полчаса, – сказал я.
Врач поднял глаза:
– Еще полтора часа, если не все два.
Идет дождь.
С тихим напевным шумом падали капли на листья и кусты в саду.
Ослепленными глазами я вглядывался в тьму.
Давно ли мы вставали по ночам, забирались в резеду и левкои и Пат распевала смешные детские песенки?
Давно ли садовая дорожка сверкала белизной в лунном свете и Пат бегала среди кустов, как гибкое животное?..
В сотый раз я вышел на крыльцо.
Я знал, что это бесцельно, но все-таки ожидание как-то сокращалось.
В воздухе висел туман.
Я проклинал его; я понимал, каково было Кестеру.
Сквозь теплую пелену донесся крик птицы.
– Заткнись! – проворчал я.
Мне пришли на память рассказы о вещих птицах. – Ерунда! – громко сказал я.
Меня знобило. Где-то гудел жук, но он не приближался… он не приближался.
Он гудел ровно и тихо: потом гудение исчезло; вот оно послышалось снова… вот опять… Я вдруг задрожал… это был не жук, а машина; где-то далеко она брала повороты на огромной скорости.
Я словно окостенел и затаил дыхание, чтобы лучше слышать: снова… снова тихий, высокий звук, словно жужжание разгневанной осы.
А теперь громче… я отчетливо различал высокий тон компрессора!
И тогда натянутый до предела горизонт рухнул и провалился в мягкую бесконечность, погребая под собой ночь, боязнь, ужас, – я подскочил к двери и, держась за косяк, сказал:
– Они едут!
Доктор, Пат, они едут.