Вышел Жаффе в пижаме.
– Хорошо, хорошо! – сказал он, увидев, что я чуть не опрокинул стол. – Хорошо, насколько это возможно.
– Можно мне войти?
– Нет еще.
Теперь там горничная.
Уборка и все такое.
Я налил ему кофе.
Он прищурился на солнце и обратился к Кестеру:
– Собственно, я должен благодарить вас.
По крайней мере выбрался на денек к морю.
– Вы могли бы это делать чаще, – сказал Кестер. – Выезжать с вечера и возвращаться к следующему вечеру.
– Мог бы, мог бы… – ответил Жаффе. – Вы не успели заметить, что мы живем в эпоху полного саморастерзания?
Многое, что можно было бы сделать, мы не делаем, сами не зная почему.
Работа стала делом чудовищной важности: так много людей в наши дни лишены ее, что мысли о ней заслоняют все остальное.
Как здесь хорошо!
Я не видел этого уже несколько лет.
У меня две машины, квартира в десять комнат и достаточно денег. А толку что?
Разве все это сравнятся с таким летним утром!
Работа – мрачная одержимость. Мы предаемся труду с вечной иллюзией, будто со временем все станет иным.
Никогда ничто не изменится.
И что только люди делают из своей жизни, – просто смешно!
– По-моему, врач – один из тех немногих людей, которые знают, зачем они живут, – сказал я. – Что же тогда говорить какому-нибудь бухгалтеру?
– Дорогой друг, – возразил мне Жаффе, – ошибочно предполагать, будто все люди обладают одинаковой способностью чувствовать.
– Верно, – сказал Кестер, – но ведь люди обрели свои профессии независимо от способности чувствовать. – Правильно, – ответил Жаффе. – Это сложный вопрос. – Он кивнул мне: – Теперь можно.
Только тихонько, не трогайте ее, не заставляйте разговаривать…
Она лежала на подушках, обессиленная, словно ее ударом сбили с ног.
Ее лицо изменилось: глубокие синие тени залегли под глазами, губы побелели.
Но глаза были по-прежнему большие и блестящие.
Слишком большие и слишком блестящие.
Я взял ее руку, прохладную и бледную.
– Пат, дружище, – растерянно сказал я и хотел подсесть к ней. Но тут я заметил у окна горничную. Она с любопытством смотрела на меня. – Выйдите отсюда, – с досадой сказал я.
– Я еще должна затянуть гардины, – ответила она.
– Ладно, кончайте и уходите.
Она затянула окно желтыми гардинами, но не вышла, а принялась медленно скреплять их булавками.
– Послушайте, – сказал я, – здесь вам не театр.
Немедленно исчезайте!
Она неуклюже повернулась:
– То прикалывай их, то не надо.
– Ты просила ее об этом? – спросил я Пат.
Она кивнула.
– Больно смотреть на свет?
Она покачала головой.
– Сегодня не стоит смотреть на меня при ярком свете…
– Пат, – сказал я испуганно, – тебе пока нельзя разговаривать! Но если дело в этом…
Я открыл дверь, и горничная наконец вышла.
Я вернулся к постели.
Моя растерянность прошла.
Я даже был благодарен горничной. Она помогла мне преодолеть первую минуту.
Было все-таки ужасно видеть Пат в таком состоянии.
Я сел на стул.