Не знаю почему, но в этом было что-то поразительно естественное и трогательное, – какой-то отзвук далекого прошлого, погребенного под обломками времени, молчаливое подчинение закону, которого уже никто не помнит.
Она вернулась из темноты и прикоснулась ладонями к моему лицу:
– Хорошо мне было у тебя, милый.
Очень хорошо.
Я так рада, что ты есть.
Я ничего не ответил.
Я не мог ничего ответить. * * *
Я проводил ее домой и снова пошел в бар.
Там я застал Кестера.
– Садись, – сказал он. – Как поживаешь?
– Не особенно, Отто.
– Выпьешь чего-нибудь?
– Если мне начать пить, придется выпить много.
Этого я не хочу. Обойдется.
Но я мог бы заняться чем-нибудь другим.
Готтфрид сейчас работает на такси?
– Нет.
– Ладно.
Тогда я поезжу несколько часов.
– Я пойду с тобой в гараж, – сказал Кестер.
Простившись с Отто, я сел в машину и направился к стоянке.
Впереди меня уже были две машины.
Потом подъехали Густав и актер Томми.
Оба передних такси ушли, вскоре нашелся пассажир и для меня. Молодая девушка просила отвезти ее в «Винету», модную танцульку с телефонами на столиках, с пневматической почтой и тому подобными атрибутами, рассчитанными на провинциалов.
«Винета» находилась в стороне от других ночных кафе, в темном переулке.
Мы остановились.
Девушка порылась в сумочке и протянула мне бумажку в пятьдесят марок.
Я пожал плечами:
– К сожалению, не могу разменять.
Подошел швейцар.
– Сколько я вам должна? – спросила девушка.
– Одну марку семьдесят пфеннигов.
Она обратилась к швейцару:
– Вы не можете заплатить за меня?
Я рассчитаюсь с вами у кассы.
Швейцар распахнул дверцу машины и проводил девушку к кассе.
Потом он вернулся:
– Вот… Я пересчитал деньги:
– Здесь марка пятьдесят…
– Не болтай попусту… зелен еще… Двадцать пфеннигов полагается швейцару за то, что вернулся. Такая такса!
Сматывайся!
Были рестораны, где швейцару давали чаевые, но только если он приводил пассажира, а не когда ты сам привозил ему гостя.
– Я еще недостаточно зелен для этого, – сказал я, – мне причитается марка семьдесят.
– А в морду не хочешь?..
Ну-ка, парень, сматывайся отсюда. Здешние порядки я знаю лучше тебя.
Мне было наплевать на двадцать пфеннигов.
Но я не хотел, чтобы он обдурил меня.
– Брось трепаться и отдавай остаток, – сказал я.
Швейцар нанес удар мгновенно, – уклониться, сидя за рулем, было невозможно, я даже не успел прикрыться рукой и стукнулся головой о рулевое колесо.
Потом в оцепенении выпрямился. Голова гудела, как барабан, из носа текла кровь.