Швейцар стоял передо мной:
– Хочешь еще раз, жалкий труп утопленника?
Я сразу оценил свои шансы.
Ничего нельзя было сделать.
Этот тип был сильнее меня.
Чтобы ответить ему, я должен был действовать неожиданно.
Бить из машины я не мог – удар не имел бы силы.
А пока я выбрался бы на тротуар, он трижды успел бы повалить меня.
Я посмотрел на него.
Он дышал мне в лицо пивным перегаром:
– Еще удар, и твоя жена – вдова.
Я смотрел на него, не шевелясь, уставившись в это широкое, здоровое лицо.
Я пожирал его глазами, видел, куда надо бить, бешенство сковало меня, словно лед.
Я сидел неподвижно, видел его лицо слишком близко, слишком отчетливо, как сквозь увеличительное стекло, каждый волосок щетины, красную, обветренную, пористую кожу…
Сверкнула каска полицейского.
– Что здесь случилось?
Швейцар услужливо вытянулся:
– Ничего, господин полицейский.
Он посмотрел на меня.
– Ничего, – сказал я.
Он переводил взгляд с швейцара на меня:
– Но ведь вы в крови.
– Ударился.
Швейцар отступил на шаг назад.
В его глазах была подленькая усмешка.
Он думал, что я боюсь донести на него.
– Проезжайте. – сказал полицейский.
Я дал газ и поехал обратно на стоянку. * * *
– Ну и вид у тебя, – сказал Густав.
– Только нос, – ответил я и рассказал о случившемся.
– Ну-ка, пойдем со мной в трактир, – сказал Густав. – Недаром я когда-то был санитарным ефрейтором.
Какое свинство бить сидячего! – Он повел меня на кухню, попросил лед и обрабатывал меня с полчаса. – И следа не останется, – заявил он.
Наконец он кончил.
– Ну, а с черепком как дело?
Все в порядке?
Тогда ке будем терять времени.
Вошел Томми.
– Большой швейцар из дансинга «Вииета»?
Вечно дерется, тем и известен.
К сожалению, ему еще никто не надавал.
– Сейчас получит, – сказал Густав.
– Да, но от меня, – добавил я.
Густав недовольно посмотрел на меня:
– Пока ты вылезешь из машины…
– Я уже придумал прием.
Если у меня не выйдет, так ты ведь не опоздаешь.
– Ладно.
Я надел фуражку Густава, и мы сели в его машину, чтобы швейцар не понял сразу, в чем дело.
Так или иначе, много он бы не увидел – в переулке было довольно темно.
Мы подъехали.