– Все это хорошо, Готтфрид, – сказал я. – Ну, а если я попадусь?
Отсюда очень плохо удирать, а набожные люди скажут, что я оскверняю священное месте.
– Мой дорогой мальчик, – ответил Ленц. – Ты здесь видишь кого-нибудь?
После войны люди стали ходить на политические собрания, а не в церковь.
Это было верно.
– А как быть с пасторами? – спросил я.
– Им до цветов дела нет, иначе сад был бы возделан лучше.
А гоподь бог будет только рад, что ты доставляешь кому-то удовольствие.
Ведь он свой парень.
– Ты прав! – Я смотрел на огромные, старые кусты. – На ближайшие недели я обеспечен!
– Дольше.
Тебе повезло.
Это очень устойчивый, долгоцветущий сорт роз.
Дотянешь минимум до сентября.
А тогда пойдут астры и хризантемы.
Пойдем, покажу, где.
Мы пошли по саду.
Розы пахли одуряюще.
Как гудящее облако, с цветка на цветок перелетали рои пчел.
– Посмотри на пчел, – сказал я и остановился. – Откуда они взялись в центре города?
Ведь поблизости нет ульев.
Может быть, пасторы разводят их на крышах своих домов?
– Нет, братец мой, – ответил Ленц. – Голову даю наотрез, что они прилетают с какого-нибудь крестьянского двора.
Просто они хорошо знают свой путь… – он прищурил глаза, – а мы вот не знаем…
Я повел плечами:
– А может быть, знаем?
Хоть маленький отрезок пути, но знаем.
Насколько возможно.
А ты разве нет?
– Нет.
Да и знать не хочу.
Когда есть цель, жизнь становится мещанской, ограниченной.
Я посмотрел на башню собора.
Шелковисто-зеленым силуэтом высилась она на фоне голубого неба, бесконечно старая и спокойная. Вокруг нее вились ласточки.
– Как здесь тихо, – сказал я.
Ленц кивнул:
– Да, старик, тут, собственно, и начинаешь понимать, что тебе не хватало только одного, чтобы стать хорошим человеком, – времени. Верно я говорю?
– Времени и покоя, – ответил я. – Покоя тоже не хватало.
Он рассмеялся:
– Слишком поздно!
Теперь дело дошло уже до того, что покой стал бы невыносим.
А поэтому пошли!
Опять окунемся в грохот. * * *
Я отвез Готтфрида и возвращался на стоянку.
По пути я проехал мимо кладбища.
Я знал, что Пат лежит в своем шезлонге на балконе, и дал несколько гудков.
Но она не показалась, и я поехал дальше.
Зато вскоре я увидел фрау Хассе. В развевающейся пелерине из шелковой тафты она проплыла вдоль улицы и скрылась за углом.
Я поехал за ней, чтобы спросить, не могу ли я подвезти ее куда-нибудь.
Но у перекрестка заметил, как она села в стоявший за поворотом лимузин, довольно потрепанный мерседес выпуска двадцать третьего года. Машина тут же тронулась.