Он посмотрел на температурный лист, показывавший сплошь сорок градусов, и покачал головой:
– Двустороннее воспаление легких плюс плеврит.
Вот уже неделю борется со смертью, как бык.
Рецидив.
Был почти здоров.
Слишком рано вышел на работу.
Жена и четверо детей.
Безнадежно.
Он выслушал сердце и проверил пульс.
Сестра, помогая ему, уронила книгу на пол.
Я поднял ее, – это была поваренная книга.
Руки больного непрерывно, как пауки, сновали по одеялу.
Это был единственный звук, нарушавший тишину.
– Останьтесь здесь на ночь, сестра, – сказал Жаффе.
Мы вышли.
Розовый закат стал ярче.
Теперь его свет заполнял весь коридор, как облако.
– Проклятый свет, – сказал я.
– Почему? – спросил Жаффе.
– Несовместимые явления.
Такой закат – и весь этот страх.
– Но они существуют, – сказал Жаффе.
В следующей комнате лежала женщина, которую доставили днем. У нее было тяжелое отравление вероналом. Она хрипела.
Накануне произошел несчастный случай с ее мужем – перелом позвоночника. Его привезли домой в полном сознании, и он надсадно кричал.
Ночью он умер.
– Она выживет? – спросил я. – Вероятно.
– Зачем?
– За последние годы у меня было пять подобных случаев, – сказал Жаффе. – Только одна пациентка вторично пыталась отравиться.
Из остальных две снова вышли замуж.
В комнате рядом лежал мужчина с параличом двенадцатилетней давности.
У него была восковая кожа, жиденькая черная бородка и очень большие, спокойные глаза.
– Как себя чувствуете? – спросил Жаффе.
Больной сделал неопределенный жест.
Потом он показал на окно: – Видите, какое небо!
Будет дождь, я это чувствую. – Он улыбнулся. – Когда идет дождь, лучше спится.
Перед ним на одеяле была кожаная шахматная доска с фигурками на штифтах.
Тут же лежала кипа газет и несколько книг.
Мы пошли дальше.
Я видел молодую женщину с синими губами и дикими от ужаса глазами, совершенно истерзанную тяжелыми родами; ребенка-калеку с тонкими скрюченными ножками и рахитичной головой; мужчину без желудка; дряхлую старушку с совиным лицом, плакавшую оттого, что родные не заботились о ней, – они считали, что она слишком медленно умирает; слепую, которая верила, что вновь прозреет; сифилитического ребенка с кровавой сыпью и его отца, сидевшего у постели; женщину, которой утром ампутировали вторую грудь; еще одну женщину с телом, искривленным от суставною ревматизма; третью, у которой вырезали яичники; рабочего с раздавленными почками. Так мы шли из комнаты в комнату, и всюду было одно и то же – стонущие, скованные судорогой тела, неподвижные, почти угасшие тени, какой-то клубок мучений, нескончаемая цепь страданий, страха, покорности, боли, отчаяния, надежды, нужды; и всякий раз, когда за нами затворялась дверь, в коридоре нас снова встречал розоватый свет этого неземного вечера; сразу после ужаса больничных палат это нежное серовато-золотистое облако. И я не мог понять, чудовищная ли это насмешка или непостижимое сверхчеловеческое утешение.
Жаффе остановился у входа в операционный зал.
Через матовое стекло двери лился резкий свет.
Две сестры катили низкую тележку.
На ней лежала женщина.
Я уловил ее взгляд.
Она даже не посмотрела на меня.
Но эти глаза заставили меня вздрогнуть, – столько было в них мужества, собранности и спокойствия.
Лицо Жаффе показалось мне вдруг очень усталым.
– Не знаю, правильно ли я поступил, – сказал он, – но было бы бессмысленно успокаивать вас словами.
Вы бы мне просто не поверили.
Теперь вы увидели, что многие из этих людей страдают сильнее, чем Пат Хольман. У иных не осталось ничего, кроме надежды.