Но большинство выживает. Люди становятся опять совершенно здоровыми.
Вот что я хотел вам показать.
Я кивнул.
– Вы поступили правильно, – сказал я.
– Девять лет назад умерла моя жена.
Ей было двадцать пять лет.
Никогда не болела.
От гриппа. – Он немного помолчал. – Вы понимаете, зачем я вам это говорю?
Я снова кивнул.
– Ничего нельзя знать наперед.
Смертельно больной человек может пережить здорового.
Жизнь – очень странная штука. – На его лице резко обозначились морщины.
Вошла сестра и шепнула что-то ему на ухо.
Он выпрямился и кивком головы указал на операционный зал. – Мне нужно туда.
Не показывайте Пат своего беспокойства.
Это важнее всего.
Сможете?
– Да, – сказал я.
Он пожал мне руку и в сопровождении сестры быстро прошел через стеклянную дверь в ярко освещенный известково-белый зал.
Я медленно пошел вниз по лестнице.
Чем ниже я спускался, тем становилось темнее, а на втором этаже уже горел электрический свет.
Выйдя на улицу, я увидел, как на горизонте снова вспыхнули розоватые сумерки, словно небо глубоко вздохнуло.
И сразу же розовый свет исчез, и горизонт стал серым. * * *
Какое-то время я сидел за рулем неподвижно, уставившись в одну точку.
Потом собрался с мыслями и поехал обратно в мастерскую.
Кестер ожидал меня у ворот, Я поставил машину во двор и вышел. – Ты уже знал об этом? – спросил я.
– Да.
Но Жаффе сам хотел тебе сказать.
Кестер взглянул мне в лицо.
– Отто, я не ребенок и понимаю, что еще не все потеряно.
Но сегодня вечером мне, вероятно, будет трудно не выдать себя, если я останусь с Пат наедине.
Завтра будет легче.
Переборю себя.
Не пойти ли нам сегодня куда-нибудь всем вместе?
– Конечно, Робби.
Я уже подумал об этом и предупредил Готтфрида.
– Тогда дай мне еще раз «Карла».
Поеду домой, заберу Пат, а потом, через часок, заеду за вами.
– Хорошо.
Я уехал.
На Николайштрассе вспомнил о собаке.
Развернулся и поехал за ней.
Лавка не была освещена, но дверь была открыта.
Антон сидел в глубине помещения на походной койке.
Он держал в руке бутылку.
От него несло, как от водочного завода. – Околпачил меня Густав! – сказал он.
Терьер запрыгал мне навстречу, обнюхал и лизнул руку.
Его зеленые глаза мерцали в косом свете, падавшем с улицы.
Антон встал.
Он с трудом держался на ногах и вдруг расплакался: