По дороге я встретил Хассе и прошел с ним остаток пути вдвоем.
Он как-то потускнел и выглядел несчастным.
– Вы похудели, – сказал я.
Он кивнул и сказал, что теперь часто не ужинает.
Его жена почти ежедневно бывает у каких-то старых знакомых и очень поздно возвращается домой.
Он рад, что она нашла себе развлечение, но после работы ему не хочется самому готовить еду.
Он, собственно, и не бывает особенно голодным – слишком устает.
Я покосился на его опущенные плечи.
Может быть, он в самом деле верил в то, о чем рассказывал, но слушать его было очень тяжело.
Его брак, вся эта хрупкая, скромная жизнь рухнула: не было мало-мальской уверенности в завтрашнем дне, недоставало каких-то жалких грошей.
Я подумал, что есть миллионы таких людей, и вечно им недостает немного уверенности и денег.
Жизнь чудовищно измельчала. Она свелась к одной только мучительной борьбе за убогое, голое существование.
Я вспомнил о драке, которая произошла сегодня, думал о том, что видел в последние недели, обо всем, что уже сделал… А потом я подумал о Пат и вдруг почувствовал, что из всего этого ничего не выйдет.
Я чересчур размахнулся, а жизнь стала слишком пакостной для счастья, оно не могло длиться, в него больше не верилось… Это была только передышка, но не приход в надежную гавань.
Мы поднялись по лестнице и открыли дверь.
В передней Хассе остановился:
– Значит, до свидания…
– Поешьте что-нибудь, – сказал я.
Покачав головой, он виновато улыбнулся и пошел в свою пустую, темную комнату.
Я посмотрел ему вслед.
Затем зашагал по длинной кишке коридора.
Вдруг я услышал тихое пение, остановился и прислушался.
Это не был патефон Эрны Бениг, как мне показалось сначала, это был голос Пат.
Она была одна в своей комнате и пела.
Я посмотрел на дверь, за которой скрылся Хассе, затем снова подался вперед и продолжал слушать. Вдруг я сжал кулаки.
Проклятье! Пусть все это тысячу раз только передышка, а не гавань, пусть это тысячу раз невероятно. Но именно поэтому счастье было снова и снова таким ошеломляющим, непостижимым, бьющим через край… * * *
Пат не слышала, как я вошел.
Она сидела на полу перед зеркалом и примеряла шляпку – маленький черный ток.
На ковре стояла лампа.
Комната была полна теплым, коричневато-золотистым сумеречным светом, и только лицо Пат было ярко освещено.
Она придвинула к себе стул, с которого свисал шелковый лоскуток.
На сидении стула поблескивали ножницы.
Я замер в дверях и смотрел, как серьезно она мастерила свой ток.
Она любила располагаться на полу, и несколько раз, приходя вечером домой, я заставал ее заснувшей с книгой в руках где-нибудь в уголке, рядом с собакой.
И теперь собака лежала около нее и тихонько заворчала.
Пат подняла глаза и увидела меня в зеркале.
Она улыбнулась, и мне показалось, что весь мир стал светлее.
Я прошел в комнату, опустился за ее спиной на колени и – после всей грязи этого дня – прижался губами к ее теплому, мягкому затылку.
Она подняла ток:
– Я переделала его, милый.
Нравится тебе так?
– Совершенно изумительная шляпка, – сказал я. – Но ведь ты даже не смотришь!
Сзади я срезала поля, а спереди загнула их кверху.
– Я прекрасно все вижу, – сказал я, зарывшись лицом в ее волосы. – Шляпка такая, что парижские модельеры побледнели бы от зависти, увидев ее.
– Робби! – Смеясь, она оттолкнула меня. – Ты в этом ничего но смыслишь.
Ты вообще когда-нибудь замечаешь, как я одета?
– Я замечаю каждую мелочь, – заявил я и подсел к ней совсем близко, – правда, стараясь прятать свой разбитый нос в тени.
– Вот как?
А какое платье было на мне вчера вечером?
– Вчера? – Я попытался вспомнить, но не мог.