– Я так и думала, дорогой мой!
Ты ведь вообще почти ничего обо мне не знаешь.
– Верно, – сказал я, – но в этом и состоит вся прелесть.
Чем больше люди знают друг о друге, тем больше у них получается недоразумений.
И чем ближе они сходятся, тем более чужими становятся.
Вот возьми Хассе и его жену: они знают друг о друге все, а отвращения между ними больше, чем между врагами.
Она надела маленький черный ток, примеряя его перед зеркалом.
– Робби, то, что ты говоришь, верно только наполовину.
– Так обстоит дело со всеми истинами, – возразил я. – Дальше полуправд нам идти не дано.
На то мы и люди.
Зная одни только полуправды, мы и то творим немало глупостей.
А уж если бы знали всю правду целиком, то вообще не могли бы жить.
Она сняла ток и отложила его в сторону.
Потом повернулась и увидела мой нос.
– Что такое? – испуганно спросила она.
– Ничего страшного.
Он только выглядит так.
Работал под машиной, и что-то свалилось мне прямо на нос.
Она недоверчиво посмотрела на меня:
– Кто тебя знает, где ты опять был!
Ты ведь мне никогда ни о чем не рассказываешь.
Я знаю о тебе так же мало, как и ты обо мне.
– Это к лучшему, – сказал я.
Она принесла тазик с водой и полотенце и сделала мне компресс.
Потом она еще раз осмотрела мое лицо.
– Похоже на удар.
И шея исцарапана.
Милый, с тобою, конечно, случилось какое-то приключение.
– Сегодня самое большое приключение для меня еще впереди, – сказал я.
Она изумленно посмотрела на меня:
– Так поздно, Робби?
Что ты еще надумал?
– Остаюсь здесь! – сказал я, сбросил компресс и обнял ее. – Я остаюсь на весь вечер здесь, вдвоем с тобой.
XX
Август был теплым и ясным, и в сентябре погода оставалась почти летней. Но в конце месяца начались дожди, над городом непрерывно висели низкие тучи, с крыш капало, задули резкие осенние ветры, и однажды ранним воскресным утром, когда я проснулся и подошел к окну, я увидел, что листва на кладбищенских деревьях пожелтела и появились первые обнаженные ветви.
Я немного постоял у окна.
В последние месяцы, с тех пор как мы возвратились из поездки к морю, я находился в довольно странном состоянии: все время, в любую минуту я думал о том, что осенью Пат должна уехать, но я думал об этом так, как мы думаем о многих вещах, – о том, что годы уходят, что мы стареем и что нельзя жить вечно.
Повседневные дела оказывались сильнее, они вытесняли все мысли, и, пока Пат была рядом, пока деревья еще были покрыты густой зеленой листвой, такие слова, как осень, отъезд и разлука, тревожили не больше, чем бледные тени на горизонте, и заставляли меня еще острее чувствовать счастье близости, счастье все еще продолжающейся жизни вдвоем.
Я смотрел на кладбище, мокнущее под дождем, на могильные плиты, покрытые грязноватыми коричневыми листьями.
Туман, это бледное животное, высосал за ночь зеленый сок из листьев. Теперь они свисали с ветвей поблекшие и обессиленные, каждый порыв ветра срывал все новые и новые, гоня их перед собой, – И как острую, режущую боль я вдруг впервые почувствовал, что разлука близка, что вскоре она станет реальной, такой же реальной, как осень, прокравшаяся сквозь кроны деревьев и оставившая на них свои желтые следы. * * *
В смежной комнате все еще спала Пат. Я подошел к двери и прислушался.
Она спала спокойно, не кашляла.
На минуту меня охватила радостная надежда, – я представил себе: сегодня или завтра позвонит Жаффе и скажет, что ей не надо уезжать, – но потом вспомнились ночи, когда я слышал ее тихое свистящее дыхание, приглушенный хрип, то мерно возникавший, то исчезавший, как звук далекой тонкой пилы, – и надежда погасла так же быстро, как и вспыхнула.
Я вернулся к окну и снова стал смотреть на дождь.
Потом присел к письменному столу и принялся считать деньги.
Я прикидывал, насколько их хватит для Пат, окончательно расстроился и спрятал кредитки.
Я посмотрел на часы.
Было около семи.
До пробуждения Пат оставалось еще по крайней мере два часа.
Я быстро оделся, чтобы успеть еще немного поездить.