Это было лучше, чем торчать в комнате наедине со своими мыслями.
Я пошел в мастерскую, сел в такси и медленно поехал по улицам.
Прохожих было немного.
В рабочих районах тянулись длинные ряды доходных домов-казарм. Неприютные и заброшенные, они стояли под дождем, как старые скорбные проститутки.
Штукатурка на грязных фасадах обвалилась, в сером утреннем свете безрадостно поблескивали мутные стекла окон, а стены зияли множеством желтовато-серых дыр, словно изъеденные язвами.
Я пересек старую часть города и подъехал к собору.
Остановив машину у заднего входа, я вышел.
Сквозь тяжелую дубовую дверь приглушенно доносились звуки органа.
Служили утреннюю мессу, и по мелодии я понял, что началось освящение святых даров, – до конца богослужения оставалось не менее двадцати минут.
Я вошел в сад.
Он тонул в сероватом свете.
Розы еще цвели, с кустов стекали капли дождя.
Мой дождевик был довольно просторен, и я мог удобно прятать под ним срезанные ветки.
Несмотря на воскресный день, в саду было безлюдно, и я беспрепятственно отнес в машину охапку роз, затем вернулся за второй.
Когда она уже была под плащом, я услышал чьи-то шаги.
Крепко прижимая к себе букет, я остановился перед одним из барельефов крестного пути и сделал вид, что молюсь.
Человек приблизился, но не прошел мимо, а остановился.
Почувствовав легкую испарину, я углубился в созерцание барельефа, перекрестился и медленно перешел к другому изображению, чуть поодаль от галереи.
Шаги последовали за мной и вновь замерли.
Я не знал, что делать.
Сразу идти дальше я не мог. Надо было остаться на месте хотя бы столько, сколько нужно, чтобы повторить десять раз «Богородице Дево, радуйся!» и один раз «Отче наш», иначе я бы выдал себя.
Поэтому я не двигался, но, желая понять в чем дело, осторожно посмотрел в сторону с выражением достойного недоумения, словно было оскорблено мое религиозное чувство.
Я увидел приветливое круглое лицо священника и облегченно вздохнул.
Зная, что он не помешает мне молиться, я уже считал себя спасенным, но тут я заметил, что стою перед последним этапом крестного пути.
Как бы медленно я ни молился, через несколько минут все должно было кончиться. Этого он, видимо, и ждал.
Затягивать дело было бесцельно.
Поэтому, напустив на себя безучастный вид, я медленно направился к выходу.
– Доброе утро, – сказал священник. – Хвала Иисусу Христу.
– Во веки веков аминь! – ответил я.
Таково было церковное приветствие католиков.
– Редко кого увидишь здесь так рано, – сказал он приветливо, посмотрев на меня детскими голубыми глазами.
Я что-то пробормотал.
– К сожалению, это стало редкостью, – продолжал он озабоченно. – А мужчин, молящихся у крестного пути, вообще почти никогда не видно.
Вот почему я так обрадовался и заговорил с вами.
У вас, конечно, какая-нибудь особая просьба к богу, если вы пришли так рано да еще в такую погоду…
«Да, чтобы ты поскорее шел отсюда», – подумал я и с облегчением кивнул головой.
Он, видимо, не заметил, что у меня под плащом цветы.
Теперь нужно было поскорее избавиться от него, не возбуждая подозрений.
Он снова улыбнулся мне:
– Я собираюсь служить мессу и включу в свою молитву и вашу просьбу.
– Благодарю вас, – сказал я изумленно и растерянно.
– За упокой души усопшей? – спросил он.
На мгновение я пристально уставился на него и почувствовал, что букет выскользает у меня. – Нет, – поспешно сказал я, крепче прижимая руку к плащу.
Беззлобно и внимательно смотрел он на меня ясными глазами.
По-видимому, он ждал, что я объясню ему суть моей просьбы к богу.
Но в эту минуту ничего путного не пришло мне в голову, да к тому же мне и не хотелось врать ему больше, чем это было необходимо.
Поэтому я молчал.
– Значит, я буду молиться о помощи неизвестному, попавшему в беду, – сказал он наконец.
– Да.
Я очень вам благодарен.