Вот почему, глядя на Пат, я всегда быстро преодолевал тревогу и растерянность. * * *
В дверь постучали.
У порога стоял Хассе.
Приложив палец к губам, я тихонько вышел в коридор.
– Простите меня, – с трудом вымолвил он.
– Зайдемте ко мне, – предложил я и отворил дверь своей комнаты.
Хассе остался в коридоре.
Казалось, что его лицо стало меньше.
Оно было бело как мел.
– Я только хотел вам сказать, что нам уже незачем ехать, – проговорил он, почти не шевеля губами.
– Вы можете войти ко мне – фройляйн Хольман спит, у меня есть время, – снова предложил я.
В руке у него было письмо. Он выглядел как человек, в которого только что выстрелили, но он еще не верит этому и не чувствует боли, он ощутил пока только толчок.
– Лучше прочитайте сами, – сказал он и дал мне письмо.
– Вы уже пили кофе? – спросил я.
Он покачал головой.
– Читайте письмо…
– Да, а вы пока попейте кофе…
Я вышел и попросил Фриду принести кофе.
Потом я прочитал письмо. Оно было от фрау Хассе – всего несколько строк.
Она сообщала, что хочет получить еще кое-что от жизни, и поэтому решила не возвращаться к нему.
Есть человек, понимающий ее лучше, чем Хассе.
Предпринимать что-либо бесцельно, – она ни в коем случае не вернется.
Так будет, вероятно, лучше и для него.
Ему больше не придется тревожиться, хватит или не хватит жалованья.
Часть своих вещей она уже взяла; за остальными пришлет кого-нибудь при случае.
Это было деловое и ясное письмо.
Я сложил его и вернул Хассе.
Он смотрел на меня так, словно все зависело от меня.
– Что же делать? – спросил он.
– Сперва выпейте эту чашку кофе и съешьте что-нибудь, – сказал я. – Не стоит суетиться без толку и терять голову.
А потом подумаем.
Вам надо постараться успокоиться, и тогда вы примете лучшее решение.
Он послушно выпил кофе.
Его рука дрожала, и он не мог есть.
– Что же делать? – опять спросил он.
– Ничего, – сказал я. – Ждать.
Он сделал неопределенное движение.
– А что бы вы хотели сделать? – спросил я.
– Не знаю.
Не могу этого понять.
Я молчал.
Было трудно сказать ему что-нибудь.
Его можно было только успокоить, остальное он должен был решить сам.
Мне думалось, что он больше не любит эту женщину; на он привык к ней, а для бухгалтера привычка могла быть сильнее любви.
Через некоторое время он заговорил, сбивчиво и путанно; чувствовалось, что он окончательно потерял всякую опору.
Потом он стал осыпать себя упреками.
Он не сказал ни слова против своей жены и только пытался внушить себе, что сам виноват во всем.
– Хассе, – сказал я, – все, что вы говорите, – чушь.
В этих делах никогда не бывает виновных.
Жена ушла от вас, а не вы от нее.