– Эту комнату мне уже все равно не сдать.
– Хорошо.
Чиновник откланялся и вышел.
Мы тоже вышли.
Орлов запер дверь и передал ключ фрау Залевски.
– Надо поменьше болтать обо всем этом, – сказал я.
– И я так считаю, – сказала фрау Залевски.
– Я имею в виду прежде всего вас, Фрида, – добавил я.
Фрида точно очнулась.
Ее глаза заблестели.
Она не ответила мне.
– Если вы скажете хоть слово фройляйн Хольман, – сказал я, – тогда просите милости у бога, от меня ее не ждите!
– Сама знаю, – ответила она задиристо. – Бедная дама слишком больна для этого!
Ее глаза сверкали.
Мне пришлось сдержаться, чтобы не дать ей пощечину.
– Бедный Хассе! – сказала фрау Залевски.
В коридоре было совсем темно.
– Вы были довольно грубы с графом Орловым, – сказал я казначею. – Не хотите ли извиниться перед ним?
Старик вытаращил на меня глаза.
Затем он воскликнул:
– Немецкий мужчина не извиняется!
И уж меньше всего перед азиатом! – Он с треском захлопнул за собой дверь своей комнаты.
– Что творится с нашим ретивым собирателем почтовых марок? – спросил я удивленно. – Ведь он всегда был кроток как агнец.
– Он уже несколько месяцев ходит на все предвыборные собрания, – донесся голос Джорджи из темноты.
– Ах, вот оно что!
Орлов и Эрна Бениг уже ушли.
Фрау Залевски вдруг разрыдалась.
– Не принимайте это так близко к сердцу, – сказал я. – Все равно уже ничего не изменишь.
– Это слишком ужасно, – всхлипывала она. – Мне надо выехать отсюда, я не переживу этого!
– Переживете, – сказал я. – Однажды я видел несколько сот англичан, отравленных газом.
И пережил это…
Я пожал руку Джорджи и пошел к себе.
Было темно.
Прежде чем включить свет, я невольно посмотрел в окно.
Потом прислушался. Пат спала.
Я подошел к шкафу, достал коньяк и налил себе рюмку.
Это был добрый коньяк, и хорошо, что он оказался у меня.
Я поставил бутылку на стол.
В последний раз из нее угощался Хассе.
Я подумал, что, пожалуй, не следовало оставлять его одного.
Я был подавлен, но не мог упрекнуть себя ни в чем.
Чего я только не видел в жизни, чего только не пережил! И я знал: можно упрекать себя за все, что делаешь, или вообще не упрекать себя ни в чем.
К несчастью для Хассе, все стряслось в воскресенье.
Случись это в будний день, он пошел бы на службу, и может быть все бы обошлось.
Я выпил еще коньяку.
Не имело смысла думать об этом.
Да и какой человек знает, что ему предстоит?
Разве хоть кто-нибудь может знать, не покажется ли ему со временем счастливым тот, кого он сегодня жалеет.
Я услышал, как Пат зашевелилась, и пошел к ней.
Она лежала с открытыми глазами.