Я вспомнил, что точно так же она стояла на коленях, когда въехала в эту комнату и распаковывала свои вещи, и мне казалось, что это было бесконечно давно и будто только вчера.
Она взглянула на меня.
– Возьмешь с собой серебряное платье? – спросил я.
Она кивнула.
– Робби, а что делать с остальными вещами?
С мебелью?
– Я уже говорил с фрау Залевски.
Возьму к себе в комнату сколько смогу.
Остальное сдадим на хранение.
Когда вернешься, – заберем все.
– Когда я вернусь… – сказала она.
– Ну да, весной, когда ты приедешь вся коричневая от солнца.
Я помог ей уложить чемоданы, и к вечеру, когда стемнело, все было готово.
Было очень странно: мебель стояла на прежних местах, только шкафы и ящики опустели, и все-таки комната показалась мне вдруг голой и печальной.
Пат уселась на кровать.
Она выглядела усталой.
– Зажечь свет? – спросил я.
Она покачала головой:
– Подожди еще немного.
Я сел возле нее:
– Хочешь сигарету?
– Нет, Робби.
Просто посидим так немного.
Я встал и подошел к окну.
Фонари беспокойно горели под дождем.
В деревьях буйно гулял ветер.
Внизу медленно прошла Роза.
Ее высокие сапожки сверкали.
Она держала под мышкой пакет и направлялась в «Интернациональ».
Вероятно, это были нитки и спицы, – она постоянно вязала для своей малышки шерстяные вещи.
За ней проследовали Фрицци и Марион, обе в новых белых, плотно облегающих фигуру дождевиках, а немного спустя за ними прошлепала старенькая Мими, обтрепанная и усталая.
Я обернулся.
Было уже так темно, что я не мог разглядеть Пат.
Я только слышал ее дыхание.
За деревьями кладбища медленно и тускло начали карабкаться вверх огни световых реклам.
Светящееся название знаменитых сигарет протянулось над крышами, как пестрая орденская лента, запенились синие и зеленые круги фирмы вин и ликеров, вспыхнули яркие контуры рекламы бельевого магазина.
Огни отбрасывали матовое рассеянное сияние, ложившееся на стены и потолок, и скользили во всех направлениях, и комната показалась мне вдруг маленьким водолазным колоколом, затерянным на дне моря. Дождевые волны шумели вокруг него; а сверху, сквозь толщу воды, едва проникал слабый отблеск далекого мира. * * *
Было восемь часов вечера.
На улице загудел клаксон.
– Готтфрид приехал на такси, – сказал я. – Он отвезет нас поужинать.
Я встал, подошел к окну и крикнул Готтфриду, что мы идем.
Затем я включил маленькую настольную лампу и пошел в свою комнату.
Она показалась мне до неузнаваемости чужой.
Я достал бутылку рома и наспех выпил рюмку.
Потом сел в кресло и уставился на обои.
Вскоре я снова встал, подошел к умывальнику, чтобы пригладить щеткой волосы.
Но, увидев свое лицо в зеркале, я забыл об этом.
Разглядывая себя с холодным любопытством, я сжал губы и усмехнулся.
Напряженное и бледное лицо в зеркале усмехнулось мне в ответ.
– Эй, ты! – беззвучно сказал я.