Честью клянусь!
Этого я не трогала!
– Знаю, – ответил я и налил полную рюмку. – А знаком ли вам этот напиток?
– Еще бы! – она облизнула губы. – Ром!
Выдержанный, старый, ямайский!
– Верно.
Вот и выпейте стаканчик. – Я? – она отшатнулась. – Господин Локамп, это уж слишком.
Вы пытаете меня на медленном огне.
Старуха Штосс тайком вылакала ваш коньяк, а вы ром еще ей подносите.
Вы – просто святой, да и только!
Нет, уж лучше я сдохну, чем выпью.
– Вот как? – сказал я и сделал вид, что собираюсь забрать рюмку.
– Ну, раз уж так… – она быстро схватила рюмку. – Раз дают, надо брать.
Даже когда не понимаешь толком, почему.
За ваше здоровье!
Может, у вас день рождения?
– Да, вы в точку попали, Матильда!
– В самом деле?
Правда? – Она вцепилась в мою руку и тряхнула ее. – От всего сердца желаю счастья!
И деньжонок побольше! Господин Локамп! – Она вытерла рот.
– Я так разволновалась, что надо бы еще одну пропустить!
Я же люблю вас, как родного сына.
– Вот и хорошо!
Я налил ей еще рюмку.
Она выпила ее единым духом и, осыпая меня добрыми пожеланиями, вышла из мастерской. * * *
Я убрал бутылки и сел к столу.
Бледный луч солнца, проникавший через окно, освещал мои руки.
Странное чувство испытываешь все-таки в день рождения, даже если никакого значения не придаешь ему.
Тридцать лет… Было время, когда мне казалось, что я никак не доживу до двадцати, так хотелось поскорее стать взрослым.
А потом…
Я вытащил из ящика листок почтовой бумаги и стал вспоминать.
Детство, школа… Все это так далеко ушло, словно никогда и не было.
Настоящая жизнь началась только в 1916 году.
Как раз тогда я стал новобранцем. Тощий, долговязый, восемнадцатилетний, я падал и вскакивал под команду усатого унтер-офицера на старой пашне за казармой.
В один из первых вечеров моя мать пришла в казарму навестить меня. Ей пришлось прождать целый час. Я неправильно уложил ранец и в наказание должен был в свободное время чистить уборную.
Мать хотела помочь мне, но ей не разрешили.
Она плакала, а я так устал, что заснул, когда она сидела со мной.
1917 год.
Фландрия.
Мы с Мидендорфом купили в погребке бутылку красного вина.
Собирались покутить.
Но не вышло. На рассвете англичане открыли ураганный огонь.
В полдень ранили Кестера. Майер и Петерс были убиты перед вечером.
А к ночи, когда мы уже надеялись отдохнуть и откупорили бутылку, началась газовая атака. Удушливые облака заползали в блиндажи.
Правда, мы вовремя надели противогазы. Но у Мидендорфа маска прорвалась. Когда он заметил, было уже поздно.
Пока он срывал ее и искал другую, он наглотался газа, и его рвало кровью.
Он умер на следующее утро; лицо было зеленым и черным. А шея вся истерзана. Он пытался разорвать ее ногтями, чтобы глотнуть воздух.
1918.
Это было в госпитале.
Двумя днями раньше прибыла новая партия раненых.