– Вы больны? – спросил я.
Он улыбнулся побелевшими губами и покачал головой:
– Нет, но я иногда пугаюсь, если неожиданно слышу такой шум.
Когда в России расстреливали моего отца, на улице тоже запустили мотор грузовика, чтобы выстрелы не были так слышны.
Но мы их все равно слышали. – Он опять улыбнулся, точно извиняясь. – С моей матерью меньше церемонились. Ее расстреляли рано утром в подвале.
Брату и мне удалось ночью бежать.
У нас еще были бриллианты.
Но брат замерз по дороге.
– За что расстреляли ваших родителей? – спросил я.
– Отец был до войны командиром казачьего полка, принимавшего участие в подавлении восстания.
Он знал, что все так и будет, и считал это, как говорится, в порядке вещей.
Мать придерживалась другого мнения.
– А вы?
Он устало и неопределенно махнул рукой:
– С тех пор столько произошло…
– Да, – сказал я, – в этом все дело.
Больше, чем может переварить человеческий мозг.
Мы подошли к гостинице, в которой он работал.
К подъезду подкатил бюик. Из него вышла дама и, заметив Орлова, с радостным возгласом устремилась к нему.
Это была довольно полная, элегантная блондинка лет сорока. По ее слегка расплывшемуся, бездумному лицу было видно, что она никогда не знала ни забот, ни горя.
– Извините, – сказал Орлов, бросив на меня быстрый выразительный взгляд, – дела…
Он поклонился блондинке и поцеловал ей руку. * * *
В баре были Валентин, Кестер, Ленц и Фердинанд Грау.
Я подсел к ним и заказал себе полбутылки рома.
Я все еще чувствовал себя отвратительно.
На диване в углу сидел Фердинанд, широкий, массивный, с изнуренным лицом и ясными голубыми глазами.
Он уже успел выпить всего понемногу.
– Ну, мой маленький Робби, – сказал он и хлопнул меня по плечу, – что с тобой творится? – Ничего, Фердинанд, – ответил я, – в том-то и вся беда.
– Ничего? – Он внимательно посмотрел на меня, потом снова спросил: – Ничего?
Ты хочешь сказать, ничто! Но ничто – это уже много!
Ничто – это зеркало, в котором отражается мир.
– Браво! – крикнул Ленц. – Необычайно оригинально, Фердинанд!
– Сиди спокойно, Готтфрид! – Фердинанд повернул к нему свою огромную голову. – Романтики вроде тебя – всего лишь патетические попрыгунчики, скачущие по краю жизни.
Они понимают ее всегда ложно, и все для них сенсация.
Да что ты можешь знать про Ничто, легковесное ты существо!
– Знаю достаточно, чтобы желать и впредь быть легковесным, – заявил Ленц. – Порядочные люди уважают это самое Ничто, Фердинанд.
Они не роются в нем, как кроты.
Грау уставился на него.
– За твое здоровье! – сказал Готтфрид.
– За твое здоровье! – сказал Фердинанд. – За твое здоровье, пробка ты этакая!
Они выпили свои рюмки до дна.
– С удовольствием был бы и я пробкой, – сказал я и тоже выпил свой бокал. – Пробкой, которая делает все правильно и добивается успеха.
Хоть бы недолго побыть в таком состоянии!
– Вероотступник! – Фердинанд откинулся в своем кресле так, что оно затрещало. – Хочешь стать дезертиром? Предать наше братство?
– Нет, – сказал я, – никого я не хочу предавать.
Но мне бы хотелось, чтобы не всегда и не все шло у нас прахом.
Фердинанд подался вперед.
Его крупное лицо, в котором в эту минуту было что-то дикое, дрогнуло.
– Потому, брат, ты и причастен к одному ордену, – к ордену неудачников и неумельцев, с их бесцельными желаниями, с их тоской, не приводящей ни к чему, с их любовью без будущего, с их бессмысленным отчаянием. – Он улыбнулся. – Ты принадлежишь к тайному братству, члены которого скорее погибнут, чем сделают карьеру, скорее проиграют, распылят, потеряют свою жизнь, но не посмеют, предавшись суете, исказить или позабыть недосягаемый образ, – тот образ, брат мой, который они носят в своих сердцах, который был навечно утвержден в часы, и дни, и ночи, когда не было ничего, кроме голой жизни и голой смерти. – Он поднял свою рюмку и сделал знак Фреду, стоявшему у стойки:
– Дай мне выпить.