Перед поворотами переключай на третью скорость и не сбавляй газ.
Мотор загремел еще сильней.
Воздух бил мне в лицо.
Я пригнулся за ветровым щитком.
И будто провалился в грохот двигателя, машина и тело слились в одном напряжении, в одной высокой вибрации, я ощутил под ногами колеса, я ощущал бетон шоссе, скорость… И вдруг, словно от толчка, все во мне стало на место. Ночь завывала и свистела, вышибая из меня все постороннее, мои губы плотно сомкнулись, руки сжались, как тиски, и я весь превратился в движение, в бешеную скорость, я был в беспамятстве и в то же время предельно внимателен.
На каком-то повороте задние колеса машины занесло.
Я несколько раз резко рванул руль в противоположную сторону и снова дал газ.
На мгновение устойчивость исчезла, словно мы повисли в корзине воздушного шара, но потом колеса опять прочно сцепились с полотном дороги.
– Хорошо, – сказал Кестер.
– Мокрые листья, – объяснил я. По телу пробежала теплая волна, и я почувствовал облегчение, как это бывает всегда, когда проходит опасность.
Кестер кивнул:
– Осенью на лесных поворотах всегда такая чертовщина.
Хочешь закурить?
– Да, – сказал я.
Мы остановились и закурили.
– Теперь можно повернуть обратно, – сказал Кестер.
Мы приехали в город, и я вышел из машины.
– Хорошо, что прокатились, Отто.
Теперь я в норме.
– В следующий раз покажу тебе другую технику езды на поворотах, – сказал он. – Резкий поворот руля при одновременном торможении.
Но это когда дорога посуше.
– Ладно, Отто.
Доброй ночи.
– Доброй ночи, Робби.
«Карл» умчался.
Я вошел в дом.
Я был совершенно измотан, но спокоен. Моя печаль рассеялась.
XXIII
В начале ноября мы продали ситроэн.
На вырученные деньги можно было еще некоторое время содержать мастерскую, но наше положение ухудшалось с каждой неделей.
На зиму владельцы автомобилей ставили свои машины в гаражи, чтобы экономить на бензине и налогах. Ремонтных работ становилось все меньше.
Правда, мы кое-как перебивались выручкой от такси, но скудного заработка не хватало на троих, и поэтому я очень обрадовался, когда хозяин «Интернационаля» предложил мне, начиная с декабря, снова играть у него каждый вечер на пианино.
В последнее время ему повезло: союз скотопромышленников проводил свои еженедельные встречи в одной из задних комнат «Интернационаля»: примеру скотопромышленников последовал союз торговцев лошадьми и наконец «Общество борьбы за кремацию во имя общественной пользы».
Таким образом, я мог предоставить такси Ленцу и Кестеру. Меня это вполне устраивало еще и потому, что по вечерам я часто не знал, куда деваться.
Пат писала регулярно.
Я ждал ее писем, но я не мог себе представить, как она живет, и иногда, в мрачные и слякотные декабрьские дни, когда даже в полдень не бывало по-настоящему светло, я думал, что она давнымдавно ускользнула от меня, что все прошло.
Мне казалось, что со времени нашей разлуки прошла целая вечность, и тогда я не верил, что Пат вернется.
Потом наступали вечера, полные тягостной, дикой тоски, и тут уж ничего не оставалось – я просиживал ночи напролет в обществе проституток и скотопромышленников и пил с ними.
Владелец «Интернационаля» получил разрешение не закрывать свое кафе в сочельник.
Холостяки всех союзов устраивали большой вечер.
Председатель союза скотопромышленников, свиноторговец Стефан Григоляйт, пожертвовал для праздника двух молочных поросят и много свиных ножек.
Григоляйт был уже два года вдовцом. Он отличался мягким и общительным характером; вот ему и захотелось встретить рождество в приятном обществе.
Хозяин кафе раздобыл четырехметровую ель, которую водрузили около стойки. Роза, признанный авторитет по части уюта и задушевной атмосферы, взялась украсить дерево.
Ей помогали Марион и Кики, – в силу своих наклонностей он тоже обладал чувством прекрасного.
Они приступили к работе в полдень и навесили на дерево огромное количество пестрых стеклянных шаров, свечей и золотых пластинок. В конце концов елка получилась на славу.
В знак особого внимания к Григоляйту на ветках было развешано множество розовых свинок из марципана. * * *
После обеда я прилег и проспал несколько часов.
Проснулся я уже затемно и не сразу сообразил, вечер ли теперь или утро.
Мне что-то снилось, но я не мог вспомнить, что.
Сон унес меня куда-то далеко, и мне казалось, что я еще слышу, как за мной захлопывается черная дверь.