Продолжая стоять, она смотрела на меня.
Только перья на ее роскошной шляпе затрепетали. – Вот как… – сказала она, – вот как…
И вдруг – я даже не сразу понял, что происходит, – эта расфранченная, надушенная женщина начала стареть на моих глазах, словно время ураганным ливнем обрушилось на нее и каждая секунда была годом. Напряженность исчезла, торжество угасло, лицо стало дряхлым.
Морщины наползли на него, как черви, и когда неуверенным, нащупывающим движением руки она дотянулась до спинки стула и села, словно боясь разбить что-то, передо мной была другая женщина, – усталая, надломленная, старая.
– От чего он умер? – спросила она, не шевеля губами.
– Это случилось внезапно, – сказал я.
Она не слушала и смотрела на свои руки.
– Что мне теперь делать? – бормотала она. – Что мне теперь делать?
Я подождал немного. Чувствовал я себя ужасно.
– Ведь есть, вероятно, кто-нибудь, к кому вы можете пойти, – сказал я наконец. – Лучше вам уйти отсюда.
Вы ведь и не хотели оставаться здесь…
– Теперь все обернулось по-другому, – ответила она, не поднимая глаз. – Что же мне теперь делать?..
– Ведь кто-нибудь, наверно, ждет вас.
Пойдите к нему и обсудите с ним все.
А после рождества зайдите в полицейский участок.
Там все документы и банковые чеки.
Вы должны явиться туда. Тогда вы сможете получить деньги.
– Деньги, деньги, – тупо бормотала она. – Что за деньги?
– Довольно много.
Около тысячи двухсот марок.
Она подняла голову.
В ее глазах вдруг появилось выражение безумия.
– Нет! – взвизгнула она. – Это неправда!
Я не ответил.
– Скажите, что это неправда, – прошептала она. – Это неправда, но, может быть, он откладывал их тайком на черный день?
Она поднялась.
Внезапно она совершенно преобразилась.
Ее движения стали автоматическими.
Она подошла вплотную ко мне.
– Да, это правда, – прошипела она, – я чувствую, это правда!
Какой подлец!
О, какой подлец!
Заставить меня проделать все это, а потом вдруг такое!
Но я возьму их и выброшу, выброшу все в один вечер, вышвырну на улицу, чтобы от них не осталось ничего!
Ничего!
Ничего!
Я молчал.
С меня было довольно.
Ее первое потрясение прошло, она знала, что Хассе умер, во всем остальном ей нужно было разобраться самой.
Ее ждал еще один удар – ведь ей предстояло узнать, что он повесился. Но это было уже ее дело.
Воскресить Хассе ради нее было невозможно.
Теперь она рыдала.
Она исходила слезами, плача тонко и жалобно, как ребенок.
Это продолжалось довольно долго.
Я дорого дал бы за сигарету.
Я не мог видеть слез.
Наконец она умолкла, вытерла лицо, вытащила серебряную пудреницу и стала пудриться, не глядя в зеркало.
Потом спрятала пудреницу, забыв защелкнуть сумочку.
– Я ничего больше не знаю, – сказала она надломленным голосом, – я ничего больше не знаю.
Наверно, он был хорошим человеком.