– Да, это так.
Я сообщил ей адрес полицейского участка и сказал, что сегодня он уже закрыт.
Мне казалось, что ей лучше не идти туда сразу.
На сегодня с нее было достаточно. * * *
Когда она ушла, из гостиной вышла фрау Залевски.
– Неужели, кроме меня, здесь нет никого? – спросил я, злясь на самого себя.
– Только господин Джорджи.
Что она сказала?
– Ничего. – Тем лучше.
– Как сказать.
Иногда это бывает и не лучше.
– Нет у меня к ней жалости, – энергично заявила фрау Залевски. – Ни малейшей.
– Жалость самый бесполезный предмет на свете, – сказал я раздраженно. – Она – обратная сторона злорадства, да будет вам известно.
Который час?
– Без четверти семь.
– В семь я хочу позвонить фройляйн Хольман.
Но так, чтобы никто не подслушивал.
Это возможно?
– Никого нет, кроме господина Джорджи.
Фриду я отправила.
Если хотите, можете говорить из кухни.
Длина шнура как раз позволяет дотянуть туда аппарат.
– Хорошо.
Я постучал к Джорджи.
Мы с ним давно не виделись.
Он сидел за письменным столом и выглядел ужасно.
Кругом валялась разорванная бумага.
– Здравствуй, Джорджи, – сказал я, – что ты делаешь?
– Занимаюсь инвентаризацией, – ответил он, стараясь улыбнуться. – Хорошее занятие в сочельник.
Я поднял клочок бумаги.
Это были конспекты лекций с химическими формулами.
– Зачем ты их рвешь? – спросил я.
– Нет больше смысла, Робби.
Его кожа казалась прозрачной.
Уши были как восковые.
– Что ты сегодня ел? – спросил я.
Он махнул рукой: – Неважно.
Дело не в этом.
Не в еде.
Но я просто больше не могу.
Надо бросать.
– Разве так трудно?
– Да.
– Джорджи, – спокойно сказал я. – Посмотри-ка на меня.
Неужели ты сомневаешься, что и я в свое время хотел стать человеком, а не пианистом в этом б…ском кафе «Интернациональ»?
Он теребил пальцы:
– Знаю, Робби.
Но от этого мне не легче.
Для меня учеба была всем.
А теперь я понял, что нет смысла.