Проститутки в вечерних туалетах, с фальшивыми драгоценностями, полные ожидания, сидели вокруг одного из столов.
Ровно в восемь часов в зале появился хор объединенных скотопромышленников.
Они выстроились перед дверью по голосам, справа – первый тенор, слева – второй бас.
Стефан Григоляйт, вдовец и свиноторговец, достал камертон, дал первую ноту, и пение началось:
Небесный мир, святая ночь, Пролей над сей душой Паломнику терпеть невмочь — Подай ему покой Луна сияет там вдали, И звезды огоньки зажгли, Они едва не увлекли Меня вслед за собой[1]
– Как трогательно, – сказала Роза, вытирая глаза.
Отзвучала вторая строфа.
Раздались громовые аплодисменты.
Хор благодарно кланялся.
Стефан Григоляйт вытер пот со лба.
– Бетховен есть Бетховен, – заявил он.
Никто не возразил ему.
Стефан спрятал носовой платок. – А теперь – в ружье!
Стол был накрыт в большой комнате, где обычно собирались члены союза.
Посредине на серебряных блюдах, поставленных на маленькие спиртовки, красовались оба молочных поросенка, румяные и поджаристые.
В зубах у них были ломтики лимона, на спинках маленькие зажженные елочки. Они уже ничему не удивлялись.
Появился Алоис в свежевыкрашенном фраке, подаренном хозяином.
Он принес полдюжины больших глиняных кувшинов с вином и наполнил бокалы.
Пришел Поттер из общества содействия кремации.
– Мир на земле! – сказал он с большим достоинством, пожал руку Розе и сел возле нее.
Стефан Григоляйт, сразу же пригласивший Джорджи к столу, встал и произнес самую короткую и самую лучшую речь в своей жизни.
Он поднял бокал с искристым «Ваххольдером», обвел всех лучезарным взглядом и воскликнул: – Будем здоровы!
Затем он снова сел, и Алоис притащил свиные ножки, квашеную капусту и жареный картофель.
Вошел хозяин с подносом, уставленным кружками с золотистым пильзенским пивом.
– Ешь медленнее, Джорджи, – сказал я. – Твой желудок должен сперва привыкнуть к жирному мясу.
– Я вообще должен сперва привыкнуть ко всему, – ответил он и посмотрел на меня.
– Это делается быстро, – сказал я. – Только не надо сравнивать.
Тогда дело пойдет.
Он кивнул и снова наклонился над тарелкой.
Вдруг на другом конце стола вспыхнула ссора.
Мы услышали каркающий голос Поттера.
Он хотел чокнуться с Бушем, торговцем сигарами, но тот отказался, заявив, что не желает пить, а предпочитает побольше есть.
– Глупости все, – раздраженно заворчал Поттер. – Когда ешь, надо пить!
Кто пьет, тот может съесть даже еще больше. – Ерунда! – буркнул Буш, тощий высокий человек с плоским носом и в роговых очках.
Поттер вскочил с места:
– Ерунда?!
И это говоришь ты, табачная сова?
– Тихо! – крикнул Стефан Григоляйт. – Никаких скандалов в сочельник!
Ему объяснили, в чем дело, и он принял соломоново решение – проверить дело практически.
Перед спорщиками поставили несколько мисок с мясом, картофелем и капустой.
Порции были огромны.
Поттеру разрешалось пить что угодно, Буш должен был есть всухомятку.
Чтобы придать состязанию особую остроту, Григоляйт организовал тотализатор, и гости стали заключать пари.
Поттер соорудил перед собой полукруг из стаканов с пивом и поставил между ними маленькие рюмки с водкой, сверкавшие как брильянты.
Пари были заключены в соотношении 3:1 в пользу Поттера.
Буш жрал с ожесточением, низко пригнувшись к тарелке.
Поттер сражался с открытым забралом и сидел выпрямившись.
Перед каждым глотком он злорадно желал Бушу здоровья, на что последний отвечал ему взглядами, полными ненависти.
– Мне становится дурно, – сказал мне Джорджи.
– Давай выйдем.