Я подозвал кельнера, – Три большие рюмки коньяку! – заорал этот чертов филин таким голосом, словно предъявлял счет посетителю, уже находившемуся в могиле. – Три марки тридцать.
Девушка обернулась:
– Три рюмки коньяку за три минуты?
Довольно резвый темп.
– Две я выпил еще вчера.
– Какой лжец! – прошипела атлетическая особа мне вслед.
Она слишком долго молчала.
Я повернулся и поклонился:
– Счастливого рождества, сударыня! – и быстро ушел.
– У вас была ссора? – спросила девушка на улице.
– Ничего особенного.
Просто я произвожу неблагоприятное впечатление на солидных дам.
– Я тоже, – ответила она.
Я поглядел на нее.
Она казалась мне существом из другого мира.
Я совершенно не мог себе представить, кто она такая и как она живет. * * *
В баре я почувствовал твердую почву под ногами.
Когда мы вошли, бармен Фред стоял за стойкой и протирал большие рюмки для коньяка.
Он поздоровался со мною так, словно видел впервые и словно это не он третьего дня тащил меня домой.
У него была отличная школа и огромный опыт.
В зале было пусто. Только за одним столиком сидел, как обычно, Валентин Гаузер.
Его я знал еще со времен войны; мы были в одной роте.
Однажды он под ураганным огнем принес мне на передовую письмо; он думал, что оно от моей матери.
Он знал, что я очень жду письма, так как матери должны были делать операцию.
Но он ошибся. Это была рекламная листовка о подшлемниках из крапивной ткани.
На обратном пути его ранило в ногу.
Вскоре после войны Валентин получил наследство.
С тех пор он его пропивал… Он утверждал, что обязан торжественно отмечать свое счастье – то, что он уцелел на войне.
И его не смущало, что с тех пор прошло уже несколько лет.
Он заявлял, что такое счастье невозможно переоценить: сколько ни празднуй, все мало.
Он был одним из тех, кто необычайно остро помнил войну.
Все мы уже многое забыли, а он помнил каждый день и каждый час.
Я заметил, что он уже много выпил. Он сидел в углу, погруженный в себя, от всего отрешенный.
Я поднял руку:
– Салют, Валентин.
Он очнулся и кивнул:
– Салют, Робби.
Мы сели за столик в углу.
Подошел бармен.
– Что бы вы хотели выпить? – спросил я девушку.
– Пожалуй, рюмку мартини, – ответила она, – сухого мартини.
– В этом Фред специалист, – заявил я.
Фред позволил себе улыбнуться.
– Мне как обычно, – сказал я.
В баре было прохладно и полутемно. Пахло пролитым джином и коньяком. Это был терпкий запах, напоминавший аромат можжевельника и хлеба.
С потолка свисала деревянная модель парусника.
Стена за стойкой была обита медью.
Мягкий свет одинокой лампы отбрасывал на нее красные блики, словно там отражалось подземное пламя.
В зале горели только две маленькие лампы в кованых бра – одна над столиком Валентина, другая над нашим.
Желтые пергаментные абажуры на них были сделаны из старых географических карт, казалось – это узкие светящиеся ломти мира.