Все запели:
Мне песня старая одна Мила с начала дней,
Она из юности слышна, Из юности моей.[2]
Хозяйка выключила электричество.
Теперь горели только свечи на елке, разливая мягкий свет.
Тихо булькал пивной кран, напоминая плеск далекого лесного ручья, и плоскостопый Алоис сновал по залу неуклюжим черным привидением, словно колченогий Пан.
Я заиграл второй куплет.
С блестящими глазами, с добрыми лицами мещаночек, сгрудились девушки вокруг пианино. И – о чудо! – кто-то заплакал навзрыд.
Это был Кики, вспомнивший свой родной Люкенвальд.
Тихо отворилась дверь.
С мелодичным напевом гуськом в зал вошел хор во главе с Григоляйтом, курившим черную бразильскую сигару. Певцы выстроились позади девиц.
О, как был полон этот мир. Когда я уезжал! Теперь вернулся я назад — Каким пустым он стал.[3]
Тихо отзвучал смешанный хор.
– Красиво, – сказала Лина.
Роза зажгла бенгальские огни.
Они шипели и разбрызгивали искры. – Вот, а теперь что-нибудь веселое! – крикнула она. – Надо развеселить Кики.
– Меня тоже, – заявил Стефан Григоляйт.
В одиннадцать часов пришли Кестер и Ленц.
Мы сели с бледным Джорджи за столик у стойки.
Джорджи дали закусить, он едва держался на ногах.
Ленц вскоре исчез в шумной компании скотопромышленников.
Через четверть часа мы увидели его у стойки рядом с Григоляйтом.
Они обнимались и пили на брудершафт.
– Стефан! – воскликнул Григоляйт.
– Готтфрид! – ответил Ленц, и оба опрокинули по рюмке коньяку.
– Готтфрид, завтра я пришлю тебе пакет с кровяной и ливерной колбасой.
Договорились? – Договорились!
Все в порядке! – Ленц хлопнул его по плечу. – Мой старый добрый Стефан!
Стефан сиял.
– Ты так хорошо смеешься, – восхищенно сказал он, – люблю, когда хорошо смеются.
А я слишком легко поддаюсь грусти, это мой недостаток.
– И мой тоже, – ответил Ленц, – потому я и смеюсь.
Иди сюда, Робби, выпьем за то, чтобы в мире никогда не умолкал смех!
Я подошел к ним.
– А что с этим пареньком? – спросил Стефан, показывая на Джорджи. – Очень уж у него печальный вид.
– Его легко осчастливить, – сказал я. – Ему бы только немного работы.
– В наши дни это хитрый фокус, – ответил Григоляйт.
– Он готов на любую работу.
– Теперь все готовы на любую работу. – Стефан немного отрезвел.
– Парню надо семьдесят пять марок в месяц.
– Ерунда.
На это ему не прожить.
– Проживет, – сказал Ленц.
– Готтфрид, – заявил Григоляйт, – я старый пьяница.
Пусть.
Но работа – дело серьезное.
Ее нельзя сегодня дать, а завтра отнять.
Это еще хуже, чем женить человека, а назавтра отнять у него жену.
Но если этот парень честен и может прожить на семьдесят пять марок, значит ему повезло.
Пусть придет во вторник в восемь утра.