Две перестрелки в северной части города.
Одного полицейского прикончили.
Не знаю, сколько раненых.
А когда кончатся большие митинги, тогда только все и начнется.
Тебе здесь больше нечего делать?
– Да, – сказал я. – Как раз собирались закрывать.
– Тогда пойдем со мной.
Я вопросительно посмотрел на хозяина.
Он кивнул.
– Ну, прощайте, – сказал я.
– Прощайте, – лениво ответил хозяин. – Будьте осторожны.
Мы вышли.
На улице пахло снегом.
Мостовая была усеяна белыми листовками; казалось, это большие мертвые бабочки.
– Готтфрида нет, – сказал Кестер. – Торчит на одном из этих собраний.
Я слышал, что их будут разгонять, и думаю, всякое может случиться.
Хорошо бы успеть разыскать его.
А то еще ввяжется в драку.
– А ты знаешь, где он? – спросил я.
– Точно не знаю.
Но скорее всего он на одном из трех главных собраний.
Надо заглянуть на все три.
Готтфрида с его соломенной шевелюрой узнать нетрудно.
– Ладно.
Кестер запустил мотор, и мы помчались к месту, где шло одно из собраний. * * *
На улице стоял грузовик с полицейскими.
Ремешки форменных фуражек были опущены.
Стволы карабинов смутно поблескивали в свете фонарей.
Из окон свешивались пестрые флаги.
У входа толпились люди в униформах.
Почти все были очень молоды.
Мы взяли входные билеты. Отказавшись от брошюр, не опустив ни одного пфеннига в копилки и не регистрируя свою партийную принадлежность, мы вошли в зал.
Он был переполнен и хорошо освещен, чтобы можно было сразу увидеть всякого, кто подаст голос с места.
Мы остались у входа, и Кестер, у которого были очень зоркие глаза, стал внимательно рассматривать ряды.
На сцене стоял сильный коренастый человек и говорил.
У него был громкий грудной голос, хорошо слышный в самых дальних уголках зала.
Этот голос убеждал, хотя никто особенно и не вслушивался в то, что он говорил.
А говорил он вещи, понять которые было нетрудно.
Оратор непринужденно расхаживал по сцене, чуть размахивая руками. Время от времени он отпивал глоток воды и шутил.
Но затем он внезапно замирал, повернувшись лицом к публике, и измененным, резким голосом произносил одну за другой хлесткие фразы. Это были известные всем истины о нужде, о голоде, о безработице. Голос нарастал все сильнее, увлекая слушателей; он звучал фортиссимо, и оратор остервенело швырял в аудиторию слова:
«Так дальше продолжаться не может! Это должно измениться!»
Публика выражала шумное одобрение, она аплодировала и кричала, словно благодаря этим словам все уже изменилось.
Оратор ждал.
Его лицо блестело.
А затем, пространно, убедительно и неодолимо со сцены понеслось одно обещание за другим. Обещания сыпались градом на головы людей, и над ними расцветал пестрый, волшебный купол рая; это была лотерея, в которой на каждый билет падал главный выигрыш, в которой каждый обретал личное счастье, личные права и мог осуществить личную месть.
Я смотрел на слушателей.
Здесь были люди всех профессий – бухгалтеры, мелкие ремесленники, чиновники, несколько рабочих и множество женщин.
Они сидели в душном зале, откинувшись назад или подавшись вперед, ряд за рядом, голова к голове. Со сцены лились потоки слов, и, странно, при всем разнообразии лиц на них было одинаковое, отсутствующее выражение, сонливые взгляды, устремленные в туманную даль, где маячила фата-моргана; в этих взглядах была пустота и вместе с тем ожидание какого-то великого свершения. В этом ожидании растворялось все: критика, сомнения, противоречия, наболевшие вопросы, будни, современность, реальность.
Человек на сцене знал ответ на каждый вопрос, он мог помочь любой беде.
Было приятно довериться ему.