Он снова вытер кровь.
Мы наклонились, и ниже раны, из которой сильно шла кровь, увидели другую – маленькое темное отверстие около сердца.
– Он, видимо, умер почти мгновенно, – сказал врач.
Кестер выпрямился.
Он посмотрел на Готтфрида.
Врач затампонировал раны и заклеил их полосками пластыря.
– Хотите умыться? – спросил он меня.
– Нет, – сказал я.
Теперь лицо Готтфрида пожелтело и запало.
Рот чуть искривился, глаза были полузакрыты, – один чуть плотнее другого.
Он смотрел на нас.
Он непрерывно смотрел на нас.
– Как это случилось? – спросил врач.
Никто не ответил.
Готтфрид смотрел на нас.
Он неотрывно смотрел на нас.
– Его можно оставить здесь, – сказал врач.
Кестер пошевелился.
– Нет, – возразил он. – Мы его заберем!
– Нельзя, – сказал врач. – Мы должны позвонить в полицию.
И в уголовный розыск.
Надо сразу же предпринять все, чтобы найти преступника.
– Преступника? – Кестер посмотрел на врача непопимающим взглядом.
Потом он сказал: – Хорошо, я поеду за полицией.
– Можете позвонить.
Тогда они прибудут скорее.
Кестер медленно покачал головой:
– Нет.
Я поеду.
Он вышел, и я услышал, как заработал мотор «Карла».
Врач подвинул мне стул:
– Не хотите пока посидеть?
– Благодарю, – сказал я и не сел.
Яркий свет все еще падал на окровавленную грудь Готтфрида.
Врач подпял лампу повыше.
– Как это случилось? – спросил он снова.
– Не знаю.
Видимо, его приняли за другого.
– Он был на фронте? – спросил врач.
Я кивнул. – Видно по шрамам, – сказал он. – И по простреленной руке.
Он был несколько раз ранен.
– Да.
Четыре раза.
– Какая подлость, – сказал санитар. – Вшивые молокососы. Тогда они еще небось в пеленках лежали.
Я ничего не ответил.
Готтфрид смотрел на меня. Смотрел, не отрывая глаз. * * *
Кестера долго не было.
Он вернулся один.
Врач отложил газету, которую читал.
– Приехали представители полиции? – спросил он.