Я был несколько смущен и не знал, с чего начинать разговор.
Ведь я вообще не знал эту девушку и, чем дольше глядел на нее, тем более чуждой она мне казалась.
Прошло уже много времени с тех пор, как я был вот так вдвоем с женщиной, у меня не было опыта.
Я привык общаться с мужчинами.
В кафе мне было не по себе, оттого что там слишком шумно, а теперь я внезапно ощутил, что здесь слишком тихо.
Из-за этой тишины вокруг каждое слово приобретало особый вес, трудно было говорить непринужденно.
Мне захотелось вдруг снова вернуться в кафе.
Фред принес бокалы. Мы выпили.
Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал о солнце.
В нем было нечто, дающее поддержку.
Я выпил бокал и сразу же протянул его Фреду.
– Вам нравится здесь? – спросил я.
Девушка кивнула. – Ведь здесь лучше, чем в кондитерской?
– Я ненавижу кондитерские, – сказала она.
– Так зачем же нужно было встретиться именно там? – спросил я удивленно.
– Не знаю. – Она сняла шапочку. – Просто я ничего другого не придумала.
– Тем лучше, что вам здесь нравится.
Мы здесь часто бываем.
По вечерам эта лавочка становится для нас чем-то вроде родного дома.
Она засмеялась:
– А ведь это, пожалуй, печально?
– Нет, – сказал я. – Это в духе времени.
Фред принес мне второй бокал.
И рядом с ним он положил на стол зеленую гаванну:
– От господина Гаузера.
Валентин кивнул мне из своего угла и поднял бокал.
– Тридцать первое июля семнадцатого года, Робби, – пробасил он.
Я кивнул ему в ответ и тоже поднял бокал.
Он обязательно должен был пить с кем-нибудь.
Мне случалось по вечерам замечать, как он выпивал где-нибудь в сельском трактире, обращаясь к луне или к кусту сирени. При этом он вспоминал один из тех дней в окопах, когда особенно тяжело приходилось, и был благодарен за то, что он здесь и может вот так сидеть.
– Это мой друг, – сказал я девушке. – Товарищ по фронту.
Он единственный человек из всех, кого я знаю, который сумел из большого несчастья создать для себя маленькое счастье.
Он не знает, что ему делать со своей жизнью, и поэтому просто радуется тому, что все еще жив.
Она задумчиво взглянула на меня.
Косой луч света упал на ее лоб и рот.
– Это я отлично понимаю, – сказала она.
Я посмотрел на нее:
– Этого вам не понять.
Вы слишком молоды.
Она улыбнулась.
Легкой улыбкой – только глазами.
Ее лицо при этом почти не изменилось, только посветлело, озарилось изнутри.
– Слишком молода? – сказала она. – Это не то слово.
Я нахожу, что нельзя быть слишком молодой.
Только старой можно быть слишком.
Я помолчал несколько мгновений. – На это можно многое возразить, – ответил я и кивнул Фреду, чтобы он принес мне еще чего-нибудь.
Девушка держалась просто и уверенно; рядом с ней я чувствовал себя чурбаном.
Мне очень хотелось бы завести легкий, шутливый разговор, настоящий разговор, такой, как обычно придумываешь потом, когда остаешься один.
Ленц умел разговаривать так, а у меня всегда получалось неуклюже и тяжеловесно.
Готтфрид не без основания говорил обо мне, что как собеседник я нахожусь примерно на уровне почтового чиновника.