Пастор был старый, близорукий человек.
Подойдя к могиле, он споткнулся о ком земли и свалился бы вниз, если бы не Кестер и Валентин, подхватившие его.
Но, падая, он выронил библию и очки, которые как раз собирался надеть.
Смущенный и расстроенный, щуря глаза, пастор смотрел в яму.
– Не беспокойтесь, господин пастор, – сказал Валентин, – мы возместим вам потерю.
– Дело не в книге, – тихо ответил пастор, – а в очках: они мне нужны.
Валентин сломал ветку у кладбищенской изгороди.
Он встал на колени у могилы, ухитрился подцепить очки за дужку и извлечь их из венка.
Оправа была золотая.
Может быть, пастор поэтому и хотел получить их обратно. Библия проскользнула сбоку и очутилась под гробом; чтобы достать ее, пришлось бы поднять гроб и спуститься вниз.
Этого не желал и сам пастор.
Он стоял в полном замешательстве.
– Не сказать ли мне все-таки несколько слов? – спросил он.
– Не беспокойтесь, господин пастор, – сказал Фердинанд. – Теперь у него под гробом весь Ветхий и Новый завет.
Остро пахла вскопанная земля.
В одном из комьев копошилась белая личинка.
Я подумал: «Могилу завалят, а личинка будет жить там внизу; она превратится в куколку, и в будущем году, пробившись сквозь слой земли, выйдет на поверхность.
А Готтфрид мертв.
Он погас».
Мы стояли у могилы, зная, что его тело, глаза и волосы еще существуют, правда уже изменившись, но все-таки еще существуют, и что, несмотря на это, он ушел и не вернется больше.
Это было непостижимо.
Наша кожа была тепла, мозг работал, сердце гнало кровь по жилам, мы были такие же, как прежде, как вчера, у нас было по две руки, мы не ослепли и не онемели, все было как всегда… Но мы должны были уйти отсюда, а Готтфрид оставался здесь и никогда уже не мог пойти за нами.
Это было непостижимо.
Комья земли забарабанили по крышке гроба.
Могильщик дал нам лопаты, и вот мы закапывали его, Валентин, Кестер, Альфонс, я, – как закапывали когда-то не одного товарища.
Вдруг мне почудилось, будто рядом грянула старая солдатская песня, старая, печальная солдатская песня, которую Готтфрид часто пел:
Аргоннский лес, Аргоннский лес, Ты как большой могильный крест…
Альфонс принес черный деревянный крест, простой крест, какие стоят сотнями тысяч во Франции вдоль бесконечных рядов могил.
Мы укрепили его у изголовья могилы Готтфрида.
– Пошли, – хрипло проговорил наконец Валентин.
– Да, – сказал Кестер.
Но он остался на месте.
Никто не шелохнулся.
Валентин окинул всех нас взглядом.
– Зачем? – медленно сказал он. – Зачем же?..
Проклятье!
Ему не ответили.
Валентин устало махнул рукой:
– Пойдемте.
Мы пошли к выходу по дорожке, усыпанной гравием.
У ворот нас ждали Фред, Джорджи и остальные.
– Как он чудесно смеялся, – сказал Стефан Григоляйт, и слезы текли по его беспомощному печальному лицу.
Я оглянулся.
За нами никто не шел.
XXV
В феврале мы с Кестером сидели в последний раз в нашей мастерской.
Нам пришлось ее продать, и теперь мы ждали распорядителя аукциона, который должен был пустить с молотка все оборудование и такси.
Кестер надеялся устроиться весной гонщиком в небольшой автомобильной фирме.
Я по-прежнему играл в кафе «Интернациональ» и пытался подыскать себе еще какое-нибудь дневное занятие, чтобы зарабатывать больше.
Во дворе собралось несколько человек.