– Еще одну? – спросил я.
– Не откажусь.
Я налил ей доверху еще большую рюмку. Потом она простилась.
– Всего доброго на новом месте, – сказал я.
– Премного благодарна. И вам всего хорошего.
Но странно, что никто не знает про Бунцлау, не правда ли?
Она вышла неверной походкой.
Мы постояли еще немного в пустой мастерской.
– Собственно, и нам можно идти, – сказал Кестер.
– Да, – согласился я. – Здесь больше нечего делать.
Мы заперли дверь и пошли за «Карлом».
Его мы не продали, и он стоял в соседнем гараже.
Мы заехали на почту и в банк, где Кестер внес гербовый сбор заведующему управлением аукционов.
– Теперь я пойду спать, – сказал он. – Будешь у себя?
– У меня сегодня весь вечер свободен.
– Ладно, зайду за тобой к восьми. * * *
Мы поели в небольшом пригородном трактире и поехали обратно.
На первой же улице у нас лопнул передний баллон.
Мы сменили его.
«Карл» давно не был в мойке, и я здорово перепачкался.
– Я хотел бы вымыть руки, Отто, – сказал я.
Поблизости находилось довольно большое кафе.
Мы вошли и сели за столик у входа.
К нашему удивлению, почти все места были заняты.
Играл женский ансамбль, и все шумно веселились. На оркестрантках красовались пестрые бумажные шапки, многие посетители были в маскарадных костюмах, над столиками взвивались ленты серпантина, к потолку взлетали воздушные шары, кельнеры с тяжело нагруженными подносами сновали по залу. Все было в движении, гости хохотали и галдели.
– Что здесь происходит? – спросил Кестер.
Молодая блондинка за соседним столиком швырнула в нас пригоршню конфетти.
– Вы что, с луны свалились? – рассмеялась она. – Разве вы не знаете, что сегодня первый день масленицы?
– Вот оно что! – сказал я. – Ну, тогда пойду вымою руки.
Чтобы добраться до туалета, мне пришлось пройти через весь зал.
У одного из столиков я задержался – несколько пьяных гостей пытались поднять какую-то девицу на столик, чтобы она им спела.
Девица отбивалась и визжала. При этом она опрокинула столик, и вся компания повалилась на пол.
Я ждал, пока освободится проход. Вдруг меня словно ударило током.
Я оцепенел, кафе куда-то провалилось, не было больше ни шума, ни музыки. Кругом мелькали расплывчатые, неясные тени, но необыкновенно резко и отчетливо вырисовывался один столик, один-единственный столик, за которым сидел молодой человек в шутовском колпаке и обнимал за талию охмелевшую соседку. У него были стеклянные тупые глаза, очень тонкие губы. Из-под стола торчали яркожелтые, начищенные до блеска краги…
Меня толкнул кельнер.
Как пьяный, я прошел несколько шагов и остановился.
Стало невыносимо жарко, но я трясся, как в ознобе, руки повлажнели.
Теперь я видел и остальных, сидевших за столиком.
С вызывающими лицами они что-то распевали хором, отбивая такт пивными кружками.
Меня снова толкнули.
– Не загораживайте проход, – услышал я.
Я машинально двинулся дальше, нашел туалет, стал мыть руки и, только когда почувствовал резкую боль, сообразил, что держу их под струей кипятка.
Затем я вернулся к Кестеру.
– Что с тобой? – спросил он.
Я не мог ответить.
– Тебе плохо? – спросил он.
Я покачал головой и посмотрел на соседний столик, за которым сидела блондинка и поглядывала на нас.
Вдруг Кестер побледнел.
Его глаза сузились.
Он подался вперед.