– Да? – спросил он очень тихо.
– Да, – ответил я.
– Где?
Я кивнул в сторону столика, за которым сидел убийца Готтфрида.
Кестер медленно поднялся.
Казалось, кобра выпрямляет свое тело.
– Будь осторожен, – шепнул я. – Не здесь, Отто.
Он едва заметно махнул рукой и медленно пошел вперед.
Я был готов броситься за ним.
Какая-то женщина нахлобучила ему на голову красно-зеленый бумажный колпак и повисла у него на шее. Отто даже не заметил ее.
Женщина отошла и удивленно посмотрела ему вслед.
Обойдя вокруг зала, Отто вернулся к столику.
– Его там нет, – сказал он.
Я встал, окинул взглядом зал.
Кестер был прав.
– Думаешь, он узнал меня? – спросил я.
Кестер пожал плечами.
Только теперь он почувствовал, что на нем бумажная шапка, и смахнул ее.
– Не понимаю, – сказал я. – Я был в туалете не более одной-двух минут.
– Более четверти часа. – Что?.. – Я снова посмотрел в сторону столика. – Остальные тоже ушли.
С ними была девушка, ее тоже нет.
Если бы он меня узнал, он бы наверняка исчез один.
Кестер подозвал кельнера:
– Здесь есть еще второй выход?
– Да, с другой стороны есть выход на Гарденбергштрассе.
Кестер достал монету и дал ее кельнеру.
– Пойдем, – сказал он.
– Жаль, – сказала блондинка за соседним столиком. – Такие солидные кавалеры. Мы вышли.
Ветер ударил нам в лицо.
После душного угара кафе он показался нам ледяным.
– Иди домой, – сказал Кестер.
– Их было несколько, – ответил я и сел рядом с ним.
Машина рванулась с места.
Мы изъездили все улицы в районе кафе, все больше удаляясь от него, но не нашли никого.
Наконец Кестер остановился.
– Улизнул, – сказал он. – Но это ничего.
Теперь он нам попадется рано или поздно.
– Отто, – сказал я. – Надо бросить это дело.
Он посмотрел на меня.
– Готтфрид мертв, – сказал я и сам удивился своим словам. – От этого он не воскреснет…
Кестер все еще смотрел на меня.
– Робби, – медленно заговорил он, – не помню, скольких я убил.
Но помню, как я сбил молодого английского летчика.
У него заело патрон, задержка в подаче, и он ничего не мог сделать.
Я был со своим пулеметом в нескольких метрах от него и ясно видел испуганное детское лицо с глазами, полными страха; потом выяснилось, что это был его первый боевой вылет и ему едва исполнилось восемнадцать лет. И в это испуганное, беспомощное и красивое лицо ребенка я всадил почти в упор пулеметную очередь. Его череп лопнул, как куриное яйцо.
Я не знал этого паренька, и он мне ничего плохого не сделал.
Я долго не мог успокоиться, гораздо дольше, чем в других случаях. С трудом заглушил совесть, сказав себе: «Война есть война!»
Но, говорю тебе, если я не прикончу подлеца, убившего Готтфрида, пристрелившего его без всякой причины, как собаку, значит эта история с англичанином была страшным преступлением.
Понимаешь ты это? – Да, – сказал я.
– А теперь иди домой.