К счастью, Фред был догадлив.
Он принес мне не маленькую рюмочку, а сразу большой бокал.
Чтобы ему не приходилось все время бегать взад и вперед и чтобы не было заметно, как много я пью.
А мне нужно было пить, иначе я не мог преодолеть этой деревянной тяжести.
– Не хотите ли еще рюмочку мартини? – спросил я девушку.
– А что это вы пьете?
– Ром.
Она поглядела на мой бокал:
– Вы и в прошлый раз пили то же самое?
– Да, – ответил я. – Ром я пью чаще всего.
Она покачала головой:
– Не могу себе представить, чтобы это было вкусно.
– Да и я, пожалуй, уже не знаю, вкусно ли это, – сказал я.
Она поглядела на меня:
– Почему же вы тогда пьете?
Обрадовавшись, что нашел нечто, о чем могу говорить, я ответил: – Вкус не имеет значения.
Ром – это ведь не просто напиток, это скорее друг, с которым вам всегда легко.
Он изменяет мир.
Поэтому его и пьют. – Я отодвинул бокал. – Но вы позволите заказать вам еще рюмку мартини?
– Лучше бокал рома, – сказала она. – Я бы хотела тоже попробовать.
– Ладно, – ответил я. – Но не этот.
Для начала он, пожалуй, слишком крепок.
Принеси коктейль «Баккарди»! – крикнул я Фреду.
Фред принес бокал и подал блюдо с соленым миндалем и жареными кофейными зернами.
– Оставь здесь всю бутылку, – сказал я. * * *
Постепенно все становилось осязаемым и ясным.
Неуверенность проходила, слова рождались сами собой, и я уже не следил так внимательно за тем, что говорил. Я продолжал пить и ощущал, как надвигалась большая ласковая волна, поднимая меня, как этот пустой предвечерний час заполнялся образами и над равнодушными серыми просторами бытия вновь возникали в безмолвном движении призрачной вереницей мечты.
Стены бара расступились, и это уже был не бар – это был уголок мира, укромный уголок, полутемное укрытие, вокруг которого бушевала вечная битва хаоса, и внутри в безопасности приютились мы, загадочно сведенные вместе, занесенные сюда сквозь сумеречные времена.
Девушка сидела, съежившись на своем стуле, чужая и таинственная, словно ее принесло сюда откуда-то из другой жизни.
Я говорил и слышал свой голос, но казалось, что это не я, что говорит кто-то другой, и такой, каким я бы хотел быть.
Слова, которые я произносил, уже не были правдой, они смещались, они теснились, уводя в иные края, более пестрые и яркие, чем те, в которых происходили мелкие события моей жизни; я знал, что говорю неправду, что сочиняю и лгу, но мне было безразлично, – ведь правда была безнадежной и тусклой. И настоящая жизнь была только в ощущении мечты, в ее отблесках.
На медной обивке бара пылал свет.
Время от времени Валентин поднимал свой бокал и бормотал себе под нос какое-то число.
Снаружи доносился приглушенный плеск улицы, прерываемый сигналами автомобилей, звучавшими, как голоса хищных птиц.
Когда кто-нибудь открывал дверь, улица что-то кричала нам.
Кричала, как сварливая, завистливая старуха. * * *
Уже стемнело, когда я проводил Патрицию Хольман домой.
Медленно шел я обратно.
Внезапно я почувствовал себя одиноким и опустошенным.
С неба просеивался мелкий дождик.
Я остановился перед витриной.
Только теперь я заметил, что слишком много выпил.
Не то чтобы я качался, но все же я это явственно ощутил.
Мне стало сразу жарко.
Я расстегнул пальто и сдвинул шляпу на затылок.
«Черт возьми, опять это на меня нашло.
Чего я только не наговорил ей!»
Я даже не решался теперь все точно припомнить.
Я уже забыл все, и это было самое худшее.
Теперь, здесь, в одиночестве, на холодной улице, сотрясаемой автобусами, все выглядело совершенно по-иному, чем тогда, в полумраке бара.