– Мне бы хотелось опять разок посидеть здесь и немножко прокатиться.
– Конечно, – сказал я. – Как ты думаешь, Отто?
– Само собой разумеется.
Ведь на вас теплое пальто. Да и у нас здесь достаточно шарфов и одеял.
Пат села впереди, рядим с Кестером.
«Карл» взревел.
Выхлопные газы сине-белыми облачками заклубились в холодном воздухе.
Мотор еще не прогрелся.
Цепи, грохоча, начали медленно перемалывать снег.
«Карл» пополз, фыркая, громыхая и ворча, вниз в деревню, вдоль главной улицы, словно поджарый волк, растерявшийся от конского топота и звона бубенцов.
Мы выбрались из деревни.
Уже вечерело, и снежные поля мерцали в красноватых отсветах заходящего солнца.
Несколько сараев на откосе были почти до самых крыш в снегу.
Словно маленькие запятые, вниз, в долину, уносились последние лыжники.
Они проскальзывали по красному диску солнца, которое вновь показалось из-за откоса – огромный круг тускнеющего жара.
– Вы вчера здесь проезжали? – спросила Пат.
– Да.
Машина забралась на гребень первого подъема.
Кестер остановился.
Отсюда открывался изумительный величественный вид.
Когда накануне мы с грохотом пробирались сквозь стеклянный синий вечер, мы ничего этого не заметили.
Тогда мы следили только за дорогой.
Там за откосами открывалась неровная долина.
Дальние вершины остро и четко выступали на бледно-зеленом небе.
Они отсвечивали золотом.
Золотые пятна словно пыльцой покрывали снежные склоны у самых вершин.
Пурпурно-белые откосы с каждым мгновением становились все ярче, все торжественнее, все больше сгущались синие тени.
Солнце стояло между двумя мерцающими вершинами, и вся широкая долина, с ее холмами и откосами, словно выстроилась для могучего безмолвного парада, который принимал уходящий властелин.
Фиолетовая лента дороги извивалась вокруг холмов, то исчезая, то возникая вновь, темнея на поворотах, минуя деревни, и затем, выпрямившись, устремлялась к перевалу на горизонте.
– Так далеко за деревней я еще ни разу не была, – сказала Пат. – Ведь эта дорога ведет к нам домой?
– Да.
Она молча глядела вниз.
Потом вышла из машины и, прикрывая глаза ладонью, как щитком, смотрела на север, словно различала там башни города.
– Это далеко отсюда? – спросила она.
– Да так с тысячу километров.
В мае мы туда отправимся.
Отто приедет за нами.
– В мае, – повторила она. – Боже мой, в мае!
Солнце медленно опускалось.
Долина оживилась; тени, которые до сих пор неподвижно прижимались к складкам местности, начали безмолвно выскальзывать оттуда и забираться все выше, словно огромные синие пауки.
Становилось прохладно.
– Нужно возвращаться, Пат, – сказал я.
Она поглядела на меня, и внезапно в лице ее проступила боль.
Я сразу понял, что она знает все.
Она знает, что никогда больше не перейдет через этот беспощадный горный хребет, темнеющий там, на горизонте; она знала это и хотела скрыть от нас, так же, как мы скрывали от нее, но на один миг она потеряла власть над собой, и вся боль и скорбь мира заметались в ее глазах.
– Проедем еще немного, – сказала она. – Еще совсем немного вниз. – Поехали, – сказал я, переглянувшись с Кестером.
Она села со мной на заднее сиденье, я обнял ее и укрыл ее и себя одним пледом.
Машина начала медленно съезжать в долину, в тени.
– Робби, милый, – шептала Пат у меня на плече. – Вот теперь все так, словно мы едем домой, обратно в нашу жизнь.
– Да, – сказал я. И подтянул плед, укрывая ее с головой.