Смеркалось. Чем ниже мы спускались, тем сильнее сгущались сумерки.
Пат лежала, укрытая пледом.
Она положила руку мне на грудь, под рубашку, я почувствовал тепло ее ладони, потом ее дыхание, ее губы и потом – ее слезы.
Осторожно, так, чтобы она не заметила поворота, Кестер развернулся в следующей деревне на рыночной площади, описал большую дугу и медленно повел машину обратно.
Когда мы добрались до вершины, солнце уже совсем скрылось, а на востоке между подымавшихся облаков стояла бледная и чистая луна.
Мы ехали обратно. Цепи перекатывались по земле с монотонным шумом. Вокруг было очень тихо. Я сидел неподвижно, не шевелился и чувствовал слезы Пат на моем сердце, словно там кровоточила рана. * * *
Час спустя я сидел в ресторане.
Пат была у себя в комнате, а Кестер пошел на метеостанцию узнать, будет ли еще снегопад.
Уже стемнело, луну заволокло, и вечер за окнами был серый и мягкий, как бархат.
Немного погодя пришел Антонио и подсел ко мне.
За одним из дальних столиков сидел тяжелый пушечный снаряд в пиджаке из английского твида и слишком коротких брюках гольф. У него было лицо грудного младенца с надутыми губами и холодными глазами, круглая красная голова, совершенно лысая, сверкавшая, как биллиардный шар.
Рядом с ним сидела очень худая женщина с глубокими тенями под глазами, с умоляющим, скорбным взглядом.
Пушечный снаряд был очень оживлен. Его голова все время двигалась, и он все время плавно и округло разводил свои розовые плоские лапы:
– Чудесно здесь наверху. Просто великолепно.
Этот вид, этот воздух, это питание.
Тебе здесь действительно хорошо.
– Бернгард, – тихо сказала женщина.
– Право, я бы тоже хотел пожить, чтобы со мной так возились, так ухаживали… – Жирный смешок. – Ну, да ты стоишь этого.
– Ах, Бернгард, – сказала женщина робко.
– А что, а что? – радостно зашумел пушечный снаряд. – Ведь лучшего даже не может быть.
Ты же здесь как в раю.
А можешь себе представить, что делается там, внизу.
Мне завтра опять в эту чертову суматоху.
Радуйся, что ты ничего этого не ощущаешь.
А я рад убедиться, что тебе здесь так хорошо.
– Бернгард, мне вовсе не хорошо, – сказала женщина.
– Но, детка, – громыхал Бернгард, – нечего хныкать.
Что ж тогда говорить нашему брату?
Все время в делах, всюду банкротства, налоги. Хотя и работаешь с охотой.
Женщина молчала.
– Бодрый парень, – сказал я.
– Еще бы! – ответил Антонио. – Он здесь с позавчерашнего дня и каждое возражение жены опровергает своим «тебе здесь чудесно живется».
Он не хочет ничего видеть; понимаете, ничего. Ни ее страха, ни ее болезни, ни ее одиночества.
Вероятно, там, у себя в Берлине, он уже давно живет с другой женщиной – таким же пушечным снарядом, как и он сам, каждое полугодие приезжает сюда с обязательным визитом, потирает руки, развязно подшучивает, озабочен только своими удобствами.
Лишь бы ничего не услышать.
Здесь это часто бывает.
– А жена уже давно здесь?
– Примерно два года.
Группа молодежи, хихикая, прошла через зал.
Антонио засмеялся:
– Они возвращаются с почты.
Отправили телеграмму Роту.
– Кто это – Рот?
– Тот, который на днях уезжает.
Они телеграфировали ему, что ввиду эпидемии гриппа в его краях он не имеет права уезжать и должен оставаться здесь.
Все это обычные шутки.
Ведь им-то приходится оставаться, понимаете?
Я посмотрел в окно на серый бархат потемневших гор.
«Все это неправда, – подумал я. – Всего этого не существует. Ведь так же не может быть.
Здесь просто сцена, на которой разыгрывают шутливую пьеску о смерти.