Я проклинал себя.
Хорошее же впечатление должен был я произвести на эту девушку.
Ведь она-то, конечно, заметила.
Ведь она сама почти ничего не пила.
И, прощаясь, она как-то странно посмотрела на меня.
– Господи ты боже мой! – Я резко повернулся.
При этом я столкнулся с маленьким толстяком. – Ну! – сказал я яростно.
– Разуйте глаза, вы, соломенное чучело! – пролаял толстяк.
Я уставился на него.
– Что, вы людей не видели, что ли? – продолжал он тявкать.
Это было мне кстати.
– Людей-то видел, – ответил я. – Но вот разгуливающие пивные бочонки не приходилось. Толстяк ненадолго задумался. Он стоял, раздуваясь. – Знаете что, – фыркнул он, – отправляйтесь в зоопарк. Задумчивым кенгуру нечего делать на улице. Я понял, что передо мной ругатель высокого класса. Несмотря на паршивое настроение, нужно было соблюсти достоинство. – Иди своим путем, душевнобольной недоносок, – сказал я и поднял руку благословляющим жестом. Он не последовал моему призыву. – Попроси, чтобы тебе мозги бетоном залили, заплесневелый павиан! – лаял он. Я ответил ему «плоскостопым выродком». Он обозвал меня попугаем, а я его безработным мойщиком трупов. Тогда он почти с уважением охарактеризовал меня: «Коровья голова, разъедаемая раком». А я, чтобы уж покончить, кинул: «Бродячее кладбище бифштексов». Его лицо внезапно прояснилось. – Бродячее кладбище бифштексов? Отлично, – сказал он. – Этого я еще не знал, включаю в свой репертуар.
Пока!.. – Он приподнял шляпу, и мы расстались, преисполненные уважения друг к другу.
Перебранка меня освежила. Но раздражение осталось.
Оно становилось сильнее по мере того, как я протрезвлялся.
И сам себе я казался выкрученным мокрым полотенцем.
Постепенно я начинал сердиться уже не только на себя. Я сердился на все и на девушку тоже.
Ведь это из-за нее мне пришлось напиться.
Я поднял воротник.
Ладно, пусть она думает, что хочет. Теперь мне это безразлично, – по крайней мере она сразу поняла, с кем имеет дело.
А по мне – так пусть все идет к чертям, – что случилось, то случилось.
Изменить уже все равно ничего нельзя.
Пожалуй, так даже лучше.
Я вернулся в бар и теперь уже напился по-настоящему.
IV
Потеплело, и несколько дней подряд шел дождь.
Потом прояснилось, солнце начало припекать.
В пятницу утром, придя в мастерскую, я увидел во дворе Матильду Штосс. Она стояла, зажав метлу под мышкой, с лицом растроганного гиппопотама.
– Ну поглядите, господин Локамп, какое великолепие.
И ведь каждый раз это снова чистое чудо!
Я остановился изумленный. Старая слива рядом с заправочной колонкой за ночь расцвела.
Всю зиму она стояла кривой и голой. Мы вешали на нее старые покрышки, напяливали на ветки банки из-под смазочного масла, чтобы просушить их. На ней удобно размещалось все, начиная от обтирочных тряпок до моторных капотов; несколько дней тому назад на ней развевались после стирки наши синие рабочие штаны. Еще вчера ничего нельзя было заметить, и вот внезапно, за одну ночь, такое волшебное превращение: она стала мерцающим розово-белым облаком, облаком светлых цветов, как будто стая бабочек, заблудившись, прилетела в наш грязный двор…
– И какой запах! – сказала Матильда, мечтательно закатывая глаза. – Чудесный!
Ну точь-в-точь как ваш ром.
Я не чувствовал никакого запаха. Но я сразу понял, в чем дело.
– Нет, пожалуй, это больше похоже на запах того коньяка, что для посетителей, – заявил я.
Она энергично возразила: – Господин Локамп, вы, наверное, простыли.
Или, может, у вас полипы в носу?
Теперь почти у каждого человека полипы.
Нет, у старухи Штосс нюх, как у легавой собаки. Вы можете ей поверить. Это ром, выдержанный ром.
– Ладно уж, Матильда…
Я налил ей рюмку рома и пошел к заправочной колонке.
Юпп уже сидел там.
Перед ним в заржавленной консервной банке торчали цветущие ветки.
– Что это значит? – спросил я удивленно.
– Это для дам, – заявил Юпп. – Когда они заправляются, то получают бесплатно веточку.
Я уже сегодня продал на девяносто литров больше.
Это золотое дерево, господин Локамп.
Если бы у нас его не было, мы должны были бы специально посадить его.
– Однако ты деловой мальчик.