И ведь все это не помогло.
Мне стало хуже.
Не прерывай меня, я знаю, что ты скажешь.
Я знаю также, чем все это кончится.
Но то время, что у меня еще осталось, то время, пока мы вместе с тобой, – позволь мне делать все, что я хочу.
На ее лице лежал красноватый отсвет заходящего солнца.
Взгляд был серьезным, спокойным и очень нежным.
«О чем это мы говорим? – подумал я. И во рту у меня пересохло. – Ведь это же невероятно, что мы вот так стоим здесь и разговариваем о том, чего не может и не должно быть.
Ведь это Пат произносит эти слова – так небрежно, почти без грусти, словно ничего уж нельзя предпринять, словно у нас не осталось и самого жалкого обрывка обманчивой надежды. Ведь это же Пат – почти ребенок, которого я должен оберегать, Пат, внезапно ставшая такой далекой и обреченной, причастной тому безыменному, что кроется за пределами жизни».
– Ты не должна так говорить, – пробормотал я наконец. – Я думаю, что мы, пожалуй, сначала спросим об этом врача.
– Мы никого и никогда больше не будем ни о чем спрашивать. – Она тряхнула своей прекрасной маленькой головкой, на меня глядели любимые глаза. – Я не хочу больше ни о чем узнавать.
Теперь я хочу быть только счастливой. * * *
Вечером в коридорах санатория была суета; все шушукались, бегали взад и вперед.
Пришел Антонио и передал приглашение.
Должна была состояться вечеринка в комнате одного русского.
– Ты считаешь удобным, что я так запросто пойду с тобой? – спросил я.
– Почему же нет? – возразила Пат.
– Здесь принято многое, что в иных местах неприемлемо, – сказал, улыбаясь, Антонио.
Русский был пожилым человеком со смуглым лицом.
Он занимал две комнаты, устланные коврами.
На сундуке стояли бутылки с водкой.
В комнатах был полумрак. Горели только свечи.
Среди гостей была очень красивая молодая испанка.
Оказывается, праздновали день ее рождения.
Очень своеобразное настроение царило в этих озаренных мерцающим светом комнатах. Полумраком и необычным побратимством собравшихся здесь людей, которых соединила одна судьба, они напоминали фронтовой блиндаж.
– Что бы вы хотели выпить? – спросил меня русский.
Его глубокий, густой голос звучал очень тепло.
– Все, что предложите.
Он принес бутылку коньяка и графин с водкой.
– Вы здоровы? – спросил он.
– Да, – ответил я смущенно.
Он протянул мне папиросы.
Мы выпили.
– Вам, конечно, многое здесь кажется странным? – спросил он.
– Не очень, – ответил я. – Я не привык к нормальной жизни.
– Да, – сказал он и посмотрел сумеречным взглядом на испанку. – Здесь у нас в горах особый мир.
Он изменяет людей.
Я кивнул.
– И болезнь особая, – добавил он задумчиво. – От нее острее чувствуешь жизнь.
И иногда люди становятся лучше, чем были.
Мистическая болезнь.
Она растопляет и смывает шлаки.
Он поднялся, кивнул мне и подошел к испанке, улыбавшейся ему.
– Восторженный болтун, не правда ли? – спросил кто-то позади меня.
Лицо без подбородка.
Шишковатый лоб.
Беспокойные лихорадочные глаза.
– Я здесь в гостях, – ответил я. – А вы разве не гость?
– Вот так он и ловит женщин, – продолжал тот, не слушая. – Да, так он их и ловит.
Так и эту малютку поймал.