– Великолепное приданое, – сказала Роза. – Все полностью, вплоть до последнего кружевного покрывальца.
– А зачем нужны кружевные покрывальца? – спросил я.
– Ну что ты, Робби! – Роза посмотрела на меня так укоризненно, что я поспешил вспомнить. Кружевные покрывальпа, вязанные вручную и покрывающие диваны и кресла, – это же символ мещанского уюта, священный символ брака, утраченного рая.
Ведь никто из них не был проституткой по темпераменту; каждую привело к этому крушение мирного обывательского существования.
Их тайной мечтой была супружеская постель, а не порок.
Но ни одна никогда не призналась бы в этом.
Я сел к пианино.
Роза уже давно ожидала этого.
Она любила музыку, как все такие девицы.
Я сыграл на прощанье снова те песни, которые любили она и Лилли.
Сперва
«Молитву девы».
Название не совсем уместное именно здесь, но ведь это была только бравурная пьеска со множеством бренчащих аккордов.
Потом
«Вечернюю песню птички»,
«Зарю в Альпах»,
«Когда умирает любовь»,
«Миллионы Арлекина» и в заключение
«На родину хотел бы я вернуться».
Это была любимая песня Розы. Ведь проститутки – это самые суровые и самые сентиментальные существа.
Все дружно пели, Кики вторил.
Лилли начала собираться.
Ей нужно было зайти за своим женихом.
Роза сердечно расцеловала ее.
– Будь здорова, Лилли.
Гляди не робей… Лилли ушла, нагруженная подарками.
И, будь я проклят, лицо ее стало совсем иным.
Словно сгладились те резкие черты, которые проступают у каждого, кто сталкивается с человеческой подлостью. Ее лицо стало мягче. В нем и впрямь появилось что-то от молодой девушки.
Мы вышли за двери и махали руками вслед Лилли. Вдруг Мими разревелась.
Она и сама когда-то была замужем. Ее муж еще в войну умер от воспаления легких.
Если бы он погиб на фронте, у нее была бы небольшая пенсия и не пришлось бы ей пойти на панель.
Роза похлопала ее по спине:
– Ну-ну, Мими, не размокай!
Идем-ка выпьем еще по глотку кофе.
Все общество вернулось в потемневший «Интернациональ», как стая куриц в курятник.
Но прежнее настроение уже не возвращалось.
– Сыграй нам что-нибудь на прощанье, – сказала Роза. – Для бодрости. – Хорошо, – ответил я. – Давайте-ка отхватим «Марш старых товарищей».
Потом распрощался и я.
Роза успела сунуть мне сверток с пирогами.
Я отдал его сыну «мамаши», который уже устанавливал на ночь ее котелок с сосисками. * * *
Я раздумывал, что предпринять.
В бар не хотелось ни в коем случае, в кино тоже.
Пойти разве в мастерскую?
Я нерешительно посмотрел на часы.
Уже восемь.
Кестер, должно быть, вернулся. При нем Ленц не сможет часами говорить о той девушке.
Я пошел в мастерскую.
Там горел свет.
И не только в помещении – весь дввр был залит светом.
Кроме Кестера, никого не было.