– То есть как по-дурацки?
– Ну так, словно ты полупьян.
Болтают, несут всякую чушь и к тому же обманывают?
Ленц расхохотался:
– Но, деточка!
Так ведь это же все обман.
Чудесный обман, придуманный мамашей природой.
Погляди на эту сливу. Ведь она тоже обманывает.
Притворяется куда более красивой, чем потом окажется.
Ведь было бы отвратительно, если бы любовь имела хоть какое-то отношение к правде.
Слава богу, не все ведь могут подчинить себе эти проклятые моралисты.
Я поднялся:
– Значит, ты думаешь, что без некоторого обмана вообще не бывает любви?
– Вообще не бывает, детка.
– Да, но при этом можно показаться чертовски смешным.
Ленц ухмыльнулся:
– Заметь себе, мальчик: никогда, никогда и никогда не покажется женщине смешным тот, кто что-нибудь делает ради нее.
Будь это даже самая пошлая комедия.
Делай что хочешь, – стой на голове, болтай самую дурацкую чепуху, хвастай, как павлин, распевай под ее окном, но избегай только одного – не будь деловит!
Не будь рассудочен!
Я внезапно оживился:
– А ты что думаешь об этом, Отто?
Кестер рассмеялся:
– Пожалуй, это правда.
Он встал и, подойдя к «Карлу», поднял капот мотора.
Я достал бутылку рома и еще один стакан и поставил на стол.
Отто запустил машину.
Мотор вздыхал глубоко и сдержанно.
Ленц забрался с ногами на подоконник и смотрел во двор.
Я подсел к нему:
– А тебе случалось когда-нибудь напиться, когда ты был вдвоем с женщиной?
– Частенько случалось, – ответил он, не пошевельнувшись.
– Ну и что же?
Он покосился на меня:
– Ты имеешь в виду, если натворил чего-нибудь при этом?
Никогда не просить прощения, детка!
Не разговаривать.
Посылать цветы.
Без письма.
Только цветы.
Они все прикрывают.
Даже могилы.
Я посмотрел на него.
Он был неподвижен.
В его глазах мерцали отблески белого света, заливавшего наш двор.
Мотор все еще работал, тихо урча: казалось, что земля под нами вздрагивает.
– Пожалуй, теперь я мог бы спокойно выпить, сказал я и откупорил бутылку.
Кестер заглушил мотор.
Потом обернулся к Ленцу:
– Луна уже достаточно светит, чтобы можно было увидеть рюмку, Готтфрид.