Выключи иллюминацию.
Особенно на форде.
Эта штука напоминает мне косой прожектор, напоминает войну.
Невесело бывало в ночном полете, когда такие твари вцеплялись в самолет.
Ленц кивнул:
– А мне они напоминают… да, впрочем, все равно что! – Он поднялся и выключил фары.
Луна уже выбралась из-за фабричных крыш. Она становилась все ярче и, как большой желтый фонарь, висела теперь на ветвях сливы.
А ветви тихо раскачивались, колеблемые легким ветерком.
– Диковинно! – сказал немного погодя Ленц. – Почему это устанавливают памятники разным людям, а почему бы не поставить памятник луне или цветущему дереву? * * *
Я рано пришел домой.
Когда я отпер дверь в коридор, послышалась музыка.
Играл патефон Эрны Бениг – секретарши.
Пел тихий, чистый женский голос.
Потом заискрились приглушенные скрипки и пиччикато на банджо.
И снова голос, проникновенный, ласковый, словно задыхающийся от счастья.
Я прислушался, стараясь различить слова.
Тихое пение женщины звучало необычайно трогательно здесь, в темном коридоре, над швейной машиной фрау Бендер и сундуками семейства Хассе…
Я поглядел на чучело кабаньей головы на стене в кухне, – слышно было, как служанка грохочет там посудой. –
«Как могла я жить без тебя?..» – пел голос всего в двух шагах, за дверью.
Я пожал плечами и пошел в свою комнату. Рядом слышалась возбужденная перебранка.
Уже через несколько минут раздался стук и вошел Хассе.
– Не помешаю? – спросил он утомленно.
– Нисколько, – ответил я. – Хотите выпить?
– Нет, уж лучше не стоит.
Я только посижу.
Он тупо глядел в пространство перед собой.
– Вам-то хорошо, – сказал он. – Вы одиноки.
– Чепуха, – возразил я. – Когда все время торчишь вот так один, тоже несладко – поверьте уж мне.
Он сидел съежившись в кресле.
Глаза его казались остекленевшими. В них отражался свет уличного фонаря, проникавший в полутьму комнаты.
Его худые плечи обвисли.
– Я себе по-иному представлял жизнь, – сказал он погодя.
– Все мы так… – сказал я.
Через полчаса он ушел к себе, чтобы помириться с женой.
Я отдал ему несколько газет и полбутылки ликера кюрассо, с незапамятных времен застрявшую у меня на шкафу, – приторно сладкая дрянь, но для него-то как раз хороша, ведь он все равно ничего не смыслил в этом.
Он вышел тихо, почти беззвучно – тень в тени, – словно погас.
Я запер за ним дверь.
Но за это мгновенье из коридора, словно взмах пестрого шелкового платка, впорхнул клочок музыки – скрипки, приглушенные банджо – «Как могла я жить без тебя?»
Я сел у окна.
Кладбище было залито лунной синевой.
Пестрые сплетения световых реклам взбирались на вершины деревьев, и из мглы возникали, мерцая, каменные надгробья.
Они были безмолвны и вовсе не страшны.
Мимо них проносились, гудя, автомашины, и лучи от фар стремительно пробегали по выветрившимся строкам эпитафий.
Так я просидел довольно долго, размышляя о всякой всячине.
Вспомнил, какими мы были тогда, вернувшись с войны, – молодые и лишенные веры, как шахтеры из обвалившейся шахты.
Мы хотели было воевать против всего, что определило наше прошлое, – против лжи и себялюбия, корысти и бессердечия; мы ожесточились и не доверяли никому, кроме ближайшего товарища, не верили ни во что, кроме таких никогда нас не обманывавших сил, как небо, табак, деревья, хлеб и земля; но что же из этого получилось?
Все рушилось, фальсифицировалось и забывалось.
А тому, кто не умел забывать, оставались только бессилие, отчаяние, безразличие и водка.
Прошло время великих человеческих мужественных мечтаний.
Торжествовали дельцы.