И звонила дама.
– Что она говорила?
– Что хочет позвонить еще раз вечером.
Только я сразу сказала, что едва ли стоит. Что вас по вечерам никогда не бывает дома.
Я уставился на нее:
– Что?
Вы так и сказали?
Господи, хоть бы кто-нибудь научил вас разговаривать по телефону.
– Я умею разговаривать по телефону, – заявила нахально Фрида. – Вы ведь действительно никогда не бываете дома по вечерам.
– Вам до этого нет никакого дела, – рассердился я. – В следующий раз вы еще станете рассказывать, что у меня носки дырявые.
– Отчего ж нет, могу, – ответила Фрида язвительно, вытаращив на меня свои воспаленные красноватые глаза.
Мы с ней издавна враждовали.
Всего приятнее было бы сунуть ее головой в кастрюлю с супом, но я сдержался, полез в карман, ткнул ей в руку марку и спросил примирительно:
– Эта дама не назвала себя?
– Не-ет, – сказала Фрида.
– А какой у нее голос?
Немного глуховатый, низкий, и кажется, будто она слегка охрипла, не так ли?
– Не помню, – заявила Фрида так равнодушно, словно я и не давал ей марки.
– Какое у вас красивое колечко, право прелестное, – сказал я. – Ну подумайте получше, может быть все-таки припомните?
– Нет, – ответила Фрида, так и сияя от злорадства.
– Ну так пойди и повесся, чертова метелка! – прошипел я и ушел, не оборачиваясь. * * *
Вечером я пришел домой ровно в шесть.
Отперев дверь, я увидел необычную картину.
В коридоре стояла фрау Бендер – сестра из приюта для младенцев, и вокруг нее столпились все женщины нашей квартиры.
– Идите-ка сюда, – позвала фрау Залевски.
Оказывается, причиной сборища был разукрашенный бантиками младенец.
Фрау Бендер привезла его в коляске.
Это был самый обыкновенный ребенок, но все дамы наклонялись над ним с выражением такого неистевого восторга, словно это было первое дитя, появившееся на свет.
Все они кудахтали и ворковали, щелкали пальцами над носом маленького существа и складывали губы бантиком.
Даже Эрна Бениг в своем драконовом кимоно участвовала в этой оргии платонического материнства.
– Разве это не очаровательное существо? – спросила фрау Залевски, расплываясь от умиления.
– Об этом можно будет с уверенностью сказать только лет через двадцать – тридцать, – ответил я, косясь на телефон.
Лишь бы только меня не вызвали в то время, пока здесь все в сборе.
– Да вы посмотрите на него хорошенько, – требовала от меня фрау Хассе.
Я посмотрел.
Младенец как младенец.
Ничего особенного в нем нельзя было обнаружить.
Разве что поразительно маленькие ручонки и потом – странное сознание, что ведь и сам был когда-то таким крохотным.
– Бедный червячок, – сказал я. – Он еще и не подозревает, что ему предстоит.
Хотел бы я знать, что это будет за война, на которую он поспеет.
– Жестокий человек, – сказала фрау Залевски. – Неужели у вас нет чувств?
– У меня даже слишком много чувств, – возразил я. – В противном случае у меня не было бы таких мылей. – С этими словами я отступил к себе в комнату.
Через десять минут зазвонил телефон.
Я услышал, что называют меня, и вышел.
Разумеется, все общество еще оставалось там.
Оно не расступилось и тогда, когда, прижав к уху трубку, я слушал голос Патриции Хольман, благодарившей меня за цветы.
Наконец младенцу, который, видимо, был самым разумным из этой компании, надоели все обезьяньи штуки, и он внезапно яростно заревел.
– Простите, – сказал я в отчаянии в трубку. – Я ничего не слышу, здесь разоряется младенец, но это не мой.
Все дамы шипели, как гнездо змей, чтобы успокоить орущее существо.
Но они достигли только того, что он еще больше разошелся.