Я перелез через диван, чтобы пробраться к Кестеру.
Мне внезапно пришла в голову новая мысль:
– Отто, сделай мне одолжение.
Завтра вечером мне нужен кадилляк.
Браумюллер оторвался от пристального изучения едва одетой креольской танцовщицы.
– А разве ты уже научился разворачиваться? – поинтересовался он. – Я все думал, что ты умеешь ездить только по прямой, и то когда кто-нибудь другой держит баранку вместо тебя.
– Уж ты помолчи, Тео, – возразил я. – Шестого числа на гонках мы тебя разделаем под орех.
Браумюллер захлебнулся от хохота.
– Ну, так как же, Отто? – спросил я напряженно.
– Машина не застрахована, Робби, – сказал Кестер.
– Я буду ползти, как улитка, и гудеть, как сельский автобус.
И всего лишь несколько километров по городу.
Отто прищурился так, что глаза его стали маленькими щелочками, и улыбнулся:
– Ладно, Робби, я не возражаю.
– Что же это, машина понадобилась тебе, вероятно, к твоему новому галстуку? – спросил подошедший Ленц. – Заткнись, – ответил я и отодвинул его в сторону.
Но он не отставал.
– А ну, покажись-ка, деточка! – он ощупал шелковую ткань галстука. – Великолепно.
Наш ребенок становится записным пижоном.
Похоже, что ты собираешься на смотрины невесты.
– Сегодня ты, фокусник-трансформатор, меня не разозлишь, – сказал я.
– Смотрины невесты? – Фердинанд Грау поднял голову. – А почему бы ему и не присмотреть себе невесту? – Он оживился и обратился ко мне: – Так и поступай, Робби.
Это по тебе.
Для любви необходима известная наивность.
У тебя она есть.
Сохрани же ее.
Это дар божий.
Однажды утратив ее, уже не вернешь никогда.
– Не принимай все это слишком близко к сердцу, – ухмылялся Ленц. – Родиться глупым не стыдно; стыдно только умирать глупцом.
– Молчи, Готтфрид, – Грау отмел его в сторону одним движением своей могучей лапищи. – О тебе здесь нет речи, обозный романтик.
О тебе жалеть не придется.
– Валяй, Фердинанд, высказывайся, – сказал Ленц. – Высказаться – значит облегчить душу.
– Ты симулянт, – заявил Грау, – высокопарный симулянт.
– Все мы такие, – ухмыльнулся Ленц. – Все мы живем только иллюзиями и долгами.
– Вот именно, – сказал Грау, поднимая густые клочкастые брови, и по очереди оглядел всех нас. – Иллюзии от прошлого, а долги в счет будущего. – Потом он опять повернулся ко мне: – Наивность, сказал я, Робби.
Только завистники называют ее глупостью.
Не обижайся на них.
Это не недостаток, а, напротив достоинство.
Ленц попытался что-то сказать, но Фердинанд уже продолжал снова:
– Ты ведь знаешь, что я имею в виду: простую душу, еще не изъеденную скепсисом и сверхинтеллигенгностью.
Парцифаль был глуп.
Будь он умен, он никогда не завоевал бы кубок святого Грааля.
Только глупец побеждает в жизни, умник видит слишком много препятствий и теряет уверенность, не успев еще ничего начать.
В трудные времена наивность – это самое драгоценное сокровище, это волшебный плащ, скрывающий те опасности, на которые умник прямо наскакивает, как загипнотизированный. – Он сделал глоток и посмотрел на меня огромными глазами, которые, словно куски неба, светились на его изборожденном морщинами лице. – Никогда не старайся узнать слишком много, Робби!
Чем меньше знаешь, тем проще жить.
Знание делает человека свободным, но несчастным.
Выпьем лучше за наивность, за глупость и за все, что с нею связано, – за любовь, за веру в будущее, за мечты о счастье; выпьем за дивную глупость, за утраченный рай!
Он сидел, отяжелевший и громоздкий, словно внезапно погрузившись в себя, в свое опьянение, этакий одинокий холм неисповедимой тоски.
Его жизнь была разбита, и он знал, что ее уже не наладить… Он жил в своей большой студии, и его экономка стала его сожительницей.
Это была суровая грубоватая женщина, а Грау, напротив, несмотря на свое могучее тело, был очень чувствителен и несдержан.
Он никак не мог порвать с ней, да теперь это, вероятно, было уже безразлично для него.