Одну для Альфонса.
– Что ж, давайте чокнемся, – сказал он. – Пусть наши дети заимеют богатых родителей.
Мы залпом опрокинули рюмки.
Патриция тоже выпила водку одним духом.
– Крепко, крепко, – сказал Альфонс и зашаркал к твоей стойке.
– Нравится вам водка? – спросил я.
Она поежилась:
– Немного крепка.
Но не могла же я оскандалиться перед Альфонсом.
Отбивные были что надо.
Я съел две большие порции, и Патриция тоже ела с аппетитом, которого я в ней не подозревал.
Мне очень нравилась ее простая и непринужденная манера держаться.
Без всякого жеманства она снова чокнулась с Альфонсом и выпила вторую рюмку.
Он незаметно подмигнул мне, – дескать, правильная девушка.
А Альфонс был знаток.
Не то чтобы он разбирался в красоте или культуре человека, он умел верно определить его сущность.
– Если вам повезет, вы сейчас узнаете главную слабость Альфонса, – сказал я.
– Вот это было бы интересно, – ответила она. – Похоже, что у него нет слабостей.
– Есть! – Я указал на столик возле стойки. – Вот…
– Что? Патефон?
– Нет, не патефон.
Его слабость – хоровое пение!
Никаких танцев, никакой классической музыки – только хоры: мужские, смешанные. Видите, сколько пластинок? Все сплошные хоры.
Смотрите, вот он опять идет к нам.
– Вкусно? – спросил Альфонс.
– Как дома у мамы, – ответил я.
– И даме понравилось?
– В жизни не ела таких отбивных, – смело заявила дама.
Альфонс удовлетворенно кивнул:
– Сыграю вам сейчас новую пластинку.
Вот удивитесь!
Он подошел к патефону.
Послышалось шипение иглы, и зал огласился звуками могучего мужского хора. Мощные голоса исполняли
«Лесное молчание».
Это было чертовски громкое молчание.
С первого же такта все умолкли.
Альфонс мог стать опасным, если кто-нибудь не выказывал благоговения перед его хорами.
Он стоял у стойки, упираясь в нее своими волосатыми руками.
Музыка преображала его лицо.
Он становился мечтательным – насколько может быть мечтательной горилла.
Хоровое пение производило на него неописуемое впечатление. Слушая, он становился кротким, как новорожденная лань.
Если в разгар какой-нибудь потасовки вдруг раздавались звуки мужского хора, Альфонс, как по мановению волшебной палочки, переставал драться, вслушивался и сразу же готов был идти на мировую. Прежде, когда он был более вспыльчив, жена постоянно держала наготове его любимые пластинки. Если дело принимало опасный оборот и он выходил из-за стойки с молотком в руке, супруга быстро ставила мембрану с иглой на пластинку. Услышав пение, Альфонс успокаивался, и рука с молотком опускалась.
Теперь в этом уж не было такой надобности, – Альфонс постарел, и страсти его поостыли, а жена его умерла. Ее портрет, подаренный Фердинандом Грау, который имел здесь за это даровой стол, висел над стойкой.
Пластинка кончилась.
Альфонс подошел к нам.
– Чудесно, – сказал я.
– Особенно первый тенор, – добавила Патриция Хольман.
– Правильно, – заметил Альфонс, впервые оживившись, – вы в этом понимаете толк!
Первый тенор – высокий класс! Мы простились с ним. – Привет Готтфриду, – сказал он. – Пусть как-нибудь покажется. * * *
Мы стояли на улице.