Фонари перед домом бросали беспокойный свет на старое ветвистое дерево, и тени бегали по его верхушке.
На ветках уже зазеленел легкий пушок, и сквозь неясный, мерцающий свет дерево казалось необыкновенно высоким и могучим. Крона его терялась где-то в сумерках и, словно простертая гигантская рука, в непомерной тоске тянулась к небу.
Патриция слегка поеживалась.
– Вам холодно? – спросил я.
Подняв плечи, она спрятала руки в рукава мехового жакета:
– Сейчас пройдет.
Там было довольно жарко.
– Вы слишком легко одеты, – сказал я. – По вечерам еще холодно.
Она покачала головой:
– Не люблю тяжелую одежду.
Хочется, чтобы стало, наконец, тепло.
Не выношу холода.
Особенно в городе.
– В кадилляке тепло, – сказал я. – У меня на всякий случай припасен плед.
Я помог ей сесть в машину и укрыл ее колени пледом.
Она подтянула его выше:
– Вот замечательно!
Вот и чудесно.
А холод нагоняет тоску.
– Не только холод. – Я сел за руль. – Покатаемся немного?
Она кивнула:
– Охотно.
– Куда поедем?
– Просто так, поедем медленно по улицам.
Все равно куда.
– Хорошо.
Я запустил мотор, и мы медленно и бесцельно поехали по городу.
Было время самого оживленного вечернего движения.
Мотор работал совсем тихо, и мы почти бесшумно двигались в потоке машин.
Казалось, что наш кадилляк – корабль, неслышно скользящий по пестрым каналам жизни.
Проплывали улицы, ярко освещенные подъезды, огни домов, ряды фонарей, сладостная, мягкая взволнованность вечернего бытия, нежная лихорадка озаренной ночи, и над всем этим, между краями крыш, свинцово-серое большое небо, на которое город отбрасывал свое зарево.
Девушка сидела молча рядом со мной; свет и тени, проникавшие сквозь стекло, скользили по ее лицу.
Иногда я посматривал на нее; я снова вспомнил тот вечер, когда впервые увидел ее.
Лицо ее стало серьезнее, оно казалось мне более чужим, чем за ужином, но очень красивым; это лицо еще тогда поразило меня и не давало больше покоя.
Было в нем что-то от таинственной тишины, которая свойственна природе – деревьям, облакам, животным, – а иногда женщине. * * *
Мы ехали по тихим загородным улицам.
Ветер усилился, и казалось, что он гонит ночь перед собой.
Вокруг большой площади стояли небольшие дома, уснувшие в маленьких садиках. Я остановил машину.
Патриция Хольман потянулась, словно просыпаясь.
– Как хорошо, – сказала она. – Будь у меня машина, я бы каждый вечер совершала на ней медленные прогулки.
Все кажется совсем неправдоподобным, когда так бесшумно скользишь по улицам.
Все наяву, и в то же время – как во сне.
Тогда по вечерам никто, пожалуй, и не нужен…
Я достал пачку сигарет:
– А ведь вообще вечером хочется, чтобы кто-нибудь был рядом, правда?
Она кивнула:
– Вечером, да… Когда наступает темнота… Странная это вещь.
Я распечатал пачку:
– Американские сигареты. Они вам нравятся?
– Да, больше других.