Свернем в нее. Здесь можно хорошенько потренироваться.
Сначала поучимся трогать с места и останавливаться.
Беря с места на первой скорости, Патриция несколько раз заглушала мотор.
Она расстегнула жакет:
– Что-то жарко мне стало!
Но я должна научиться!
Внимательная и полная рвения, она следила за тем, что я ей показывал.
Потом она сделала несколько поворотов, издавая при этом взволнованные, короткие восклицания. Фары встречных машин вызывали в ней дьявольский страх и такую же гордость, когда они оказывались позади.
Вскоре в маленьком пространстве, полуосвещенном лампочками приборов на контрольном щитке, возникло чувство товарищества, какое быстро устанавливается в практических делах, и, когда через полчаса я снова сел за руль и повез ее домой, мы чувствовали такую близость, будто рассказали друг другу историю всей своей жизни. * * *
Недалеко от Николайштрассе я опять остановил машину.
Над нами сверкали красные огни кинорекламы.
Асфальт мостовой переливался матовыми отблесками, как выцветшая пурпурная ткань.
Около тротуара блестело большое черное пятно – у кого-то пролилось масло.
– Так, – сказал я, – теперь мы имеем полное право опрокинуть по рюмочке.
Где бы нам это сделать?
Патриция Хольман задумалась на минутку.
– Давайте поедем опять в этот милый бар с парусными корабликами, – предложила она.
Меня мгновенно охватило сильнейшее беспокойство.
Я мог дать голову на отсечение, что там сейчас сидит последний романтик.
Я заранее представлял себе его лицо.
– Ах, – сказал я поспешно, – что там особенного?
Есть много более приятных мест…
– Не знаю… Мне там очень понравилось.
– Правда? – спросил я изумленно. – Вам понравилось там? – Да, – ответила она смеясь. – И даже очень…
«Вот так раз! – подумал я, – а я-то ругал себя за это!»
Я еще раз попытался отговорить ее: – Но, по-моему, сейчас там битком набито.
– Можно подъехать и посмотреть.
– Да, это можно.
Я обдумывал, как мне быть.
Когда мы приехали, я торопливо вышел из машины:
– Побегу посмотреть.
Сейчас же вернусь.
В баре не было ни одного знакомого, кроме Валентина.
– Скажи-ка, Готтфрид уже был здесь?
Валентин кивнул:
– Он ушел с Отто.
Полчаса назад.
– Жаль, – сказал я с явным облегчением. – Мне очень хотелось их повидать.
Я пошел обратно к машине.
– Рискнем, – заявил я. – К счастью, туг сегодня не так уж страшно.
Все же из предосторожности я поставил кадилляк за углом, в самом темном месте.
Мы не посидели и десяти минут, как у стойки появилась соломенная шевелюра Ленца.
«Проклятье, – подумал я, – дождался!
Лучше бы это произошло через несколько недель».
Казалось, что Готтфрид намерен тут же уйти.
Я уже считал себя спасенным, но вдруг заметил, что Валентин показывает ему на меня.
Поделом мне – в наказанье за вранье.
Лицо Готтфрида, когда он увидел нас, могло бы послужить великолепным образцом мимики для наблюдательного киноактера.
Глаза его выпучились, как желтки яичницы-глазуньи, и я боялся, что у него отвалится нижняя челюсть.
Жаль, что в баре не было режиссера.