Бьюсь об заклад, он немедленно предложил бы Ленцу ангажемент. Его можно было бы, например, использовать в фильме, где перед матросом, потерпевшим кораблекрушение, внезапно из пучины всплывает морской змей.
Готтфрид быстро овладел собой.
Я бросил на него взгляд, умоляя исчезнуть.
Он ответил мне подленькой усмешкой, оправил пиджак и подошел к нам.
Я знал, что мне предстоит, и, не теряя времени, перешел в наступление. – Ты уже проводил фройляйи Бомблат домой? – спросил я, чтобы сразу нейтрализовать его.
– Да, – ответил он, не моргнув глазом и не выдав ничем, что до этой секунды ничего не знал о существовании фройляйн Бомблат. – Она шлет тебе привет и просит, чтобы ты позвонил ей завтра утром пораньше.
Это был неплохой контрудар.
Я кивнул:
– Ладно, позвоню.
Надеюсь, она все-таки купит машину.
Ленц опять открыл было рот, но я ударил его по ноге и посмотрел так выразительно, что он, усмехнувшись, осекся.
Мы выпили несколько рюмок.
Боясь захмелеть и сболтнуть что-нибудь лишнее, я пил только коктейли Сайдкар с большими кусками лимона.
Готтфрид был в отличном настроении.
– Только что заходил к тебе, – сказал он. – Думал, пройдемся вместе.
Потом зашел в луна-парк.
Там устроили великолепную новую карусель и американские горки.
Давайте поедем туда! – Он посмотрел на Патрицию.
– Едем немедленно! – воскликнула она. – Люблю карусели больше всего на свете!
– Поедем, – сказал я.
Мне хотелось уйти из бара.
На свежем воздухе все должно было стать проще. * * *
Шарманщики – передовые форпосты луна-парка.
Меланхолические нежные звуки.
На потертых бархатных накидках шарманок можно увидеть попугая или маленькую озябшую обезьянку в красной суконной курточке.
Резкие выкрики торговцев. Они продают состав для склеивания фарфора, алмазы для резания стекла, турецкий мед, воздушные шары и материи для костюмов.
Холодный синий свет и острый запах карбидных ламп.
Гадалки, астрологи, ларьки с пряниками, качели-лодочки, павильоны с аттракционами. И, наконец, оглушительная музыка, пестрота и блеск – освещенные, как дворец, вертящиеся башни карусели.
– Вперед, ребята! – С растрепавшимися на ветру волосами Ленц ринулся к американским горкам, – здесь был самый большой оркестр.
Из позолоченных ниш, по шесть из каждой, выходили фанфаристы. Размахивая фанфарами, прижатыми к губам, они оглушали воздух пронзительными звуками, поворачивались во все стороны и исчезали.
Это было грандиозно.
Мы уселись в большую гондолу с головою лебедя и понеслись вверх и вниз.
Мир искрился и скользил, он наклонялся и проваливался в черный туннель, сквозь который мы мчались под барабанный бой, чтобы тут же вынырнуть наверх, где нас встречали звуки фанфар и блеск огней.
– Дальше! – Готтфрид устремился к «летающей карусели» с дирижаблями и самолетами.
Мы забрались в цеппелин и сделали три круга.
Чуть задыхаясь, мы снова очутились на земле.
– А теперь на чертово колесо! – заявил Ленц.
Это был большой и гладкий круг, который вращался с нарастающей скоростью. Надо было удержаться на нем.
На круг встало человек двадцать. Среди них был Готтфрид.
Как сумасшедший, он выделывал немыслимые выкрутасы ногами, и зрители аплодировали ему.
Всех остальных уже снесло, а он оставался на кругу вдвоем с какой-то кухаркой. У нее был зад, как у ломовой лошади.
Когда круг завертелся совсем быстро, хитрая кухарка уселась поплотнее на самой середине, а Готтфрид продолжал носиться вокруг нее.
В конце концов последний романтик выбился из сил; он повалился в объятия кухарки, и оба кубарем слетели с круга.
Он вернулся к нам, ведя свою партнершу под руку и называя ее запросто Линой.
Лина смущенно улыбалась.
Ленц спросил, желает ли она выпить чего-нибудь.
Лина заявила, что пиво хорошо утоляет жажду.
Оба скрылись в палатке.
– А мы?..
Куда мы пойдем сейчас? – спросила Патриция Хольман. Ее глаза блестели.