– Задарили, прямо как на рождество! – сказала Лина, протягивая нам на прощанье красную лапу. Она стояла среди своего имущества и сияла от счастья.
Кузнец отозвал нас в сторону.
– Послушайте! – сказал он. – Если вам понадобится кого-нибудь вздуть, – мой адрес: Лейбницштрассе шестнадцать, задний двор, второй этаж, левая дверь.
Ежели против вас будет несколько человек, я прихвачу с собой своих ребят.
– Договорились! – ответили мы и поехали.
Миновав луна-парк и свернув за угол, мы увидели нашу коляску и в ней настоящего младенца. Рядом стояла бледная, еще не оправившаяся от смущения женщина.
– Здорово, а? – сказал Готтфрид.
– Отнесите ей и медвежат! – воскликнула Патриция. – Они там будут кстати!
– Разве что одного, – сказал Ленц. – Другой должен остаться у вас.
– Нет, отнесите обоих.
– Хорошо. – Ленц выскочил из машины, сунул женщине плюшевых зверят в руки и, не дав ей опомниться, помчался обратно, словно его преследовали. – Вот, – сказал он, переводя дух, – а теперь мне стало дурно от собственного благородства.
Высадите меня у «Интернационаля».
Я обязательно должен выпить коньяку.
Я высадил Ленца и отвез Патрицию домой.
Все было иначе, чем в прошлый раз.
Она стояла в дверях, и по ее лицу то и дело пробегал колеблющийся свет фонаря.
Она была великолепна.
Мне очень хотелось остаться с ней.
– Спокойной ночи, – сказал я, – спите хорошо.
– Спокойной ночи.
Я глядел ей вслед, пока не погас свет на лестнице.
Потом я сел в кадилляк и поехал.
Странное чувство овладело мной.
Все было так не похоже на другие вечера, когда вдруг начинаешь сходить с ума по какой-нибудь девушке.
Было гораздо больше нежности, хотелось хоть раз почувствовать себя совсем свободным. Унестись… Все равно куда…
Я поехал к Ленцу в «Интернациональ».
Там было почти пусто.
В одном углу сидела Фрицци со своим другом кельнером Алоисом.
Они о чем-то спорили.
Готтфрид сидел с Мими и Валли на диванчике около стойки.
Он вел себя весьма галантно с ними, даже с бедной старенькой Мими.
Вскоре девицы ушли.
Им надо было работать – подоспело самое время.
Мими кряхтела и вздыхала, жалуясь на склероз.
Я подсел к Готтфриду.
– Говори сразу все, – сказал я.
– Зачем, деточка? Ты делаешь все совершенно правильно, – ответил он, к моему изумлению.
Мне стало легче оттого, что он так просто отнесся ко всему.
– Мог бы раньше слово вымолвить, – сказал я.
Он махнул рукой:
– Ерунда!
Я заказал рому.
Потом я сказал ему:
– Знаешь, я ведь понятия не имею, кто она, и все такое.
Не знаю, что у нее с Биндингом.
Кстати, тогда он сказал тебе что-нибудь?
Он посмотрел на меня:
– Тебя это разве беспокоит?
– Нет.
– Так я и думал.