Собираясь отправиться в город, мы решили прихватить остатки провианта, принесенного Альфонсом.
Там еще осталось вдоволь на несколько человек.
Но мы обнаружили только бумагу.
– Ах, вот оно что! – усмехнулся Ленц и показал на растерянно улыбавшегося Юппа. В обеих руках он держал по большому куску свинины. Живот его выпятился, как барабан. – Тоже своего рода рекорд! * * *
За ужином у Альфонса Патриция Хольман пользовалась, как мне казалось, слишком большим успехом.
Грау снова предложил написать ее портрет.
Смеясь, она заявила, что у нее не хватит на это терпения; фотографироваться удобнее.
– Может быть, он напишет ваш портрет с фотографии, – заметил я, желая кольнуть Фердинанда. – Это скорее по его части.
– Спокойно, Робби, – невозмутимо ответил Фердинанд, продолжая смотреть на Пат своими голубыми детскими глазами. – От водки ты делаешься злобным, а я – человечным.
Вот в чем разница между нашими поколениями.
– Он всего на десять лет старше меня, – небрежно сказал я.
– В наши дни это и составляет разницу в поколение, – продолжал Фердинанд. – Разницу в целую жизнь, в тысячелетие.
Что знаете вы, ребята, о бытии!
Ведь вы боитесь собственных чувств.
Вы не пишете писем – вы звоните по телефону; вы больше не мечтаете – вы выезжаете за город с субботы на воскресенье; вы разумны в любви и неразумны в политике – жалкое племя!
Я слушал его только одним ухом, а другим прислушивался к тому, что говорил Браумюллер.
Чуть покачиваясь, он заявил Патриции Хольман, что именно он должен обучать ее водить машину.
Уж он-то научит ее всем трюкам.
При первой же возможности я отвел его в сторонку:
– Тео, спортсмену очень вредно слишком много заниматься женщинами.
– Ко мне это не относится, – заметил Браумюллер, – у меня великолепное здоровье.
– Ладно.
Тогда запомни: тебе не поздоровится, если я стукну тебя по башке этой бутылкой.
Он улыбнулся:
– Спрячь шпагу, малыш.
Как узнают настоящего джентльмена, знаешь?
Он ведет себя прилично, когда налижется.
А ты знаешь, кто я?
– Хвастун!
Я не опасался, что кто-нибудь из них действительно попытается отбить ее; такое между нами не водилось.
Но я не так уж был уверен в ней самой.
Мы слишком мало знали друг друга.
Ведь могло легко статься, что ей вдруг понравится один из них. Впрочем, можно ли вообще быть уверенным в таких случаях?
– Хотите незаметно исчезнуть? – спросил я.
Она кивнула. * * *
Мы шли по улицам.
Было облачно.
Серебристо-зелевый туман медленно опускался на город.
Я взял руку Патриции и сунул ее в карман моего пальто.
Мы шли так довольно долго.
– Устали? – спросил я.
Она покачала головой и улыбнулась.
Показывая на кафе, мимо которых мы проходили, я ее спрашивал:
– Не зайти ли нам куда-нибудь?
– Нет… Потом.
Наконец мы подошли к кладбищу.
Оно было как тихий островок среди каменного потока домов. Шумели деревья. Их кроны терялись во мгле. Мы нашли пустую скамейку и сели. Вокруг фонарей, стоявших перед нами, на краю тротуара, сияли дрожащие оранжевые нимбы.
В сгущавшемся тумане начиналась сказочная игра света.
Майские жуки, охмелевшие от ароматов, грузно вылетали из липовой листвы, кружились около фонарей и тяжело ударялись об их влажные стекла.
Туман преобразил все предметы, оторвав их от земли и подняв над нею. Гостиница напротив плыла по черному зеркалу асфальта, точно океанский пароход с ярко освещенными каютами, серая тень церкви, стоящей за гостиницей, превратилась в призрачный парусник с высокими мачтами, терявшимися в серовато-красном мареве света. А потом сдвинулись с места и поплыли караваны домов…