Оказалось, что все скамейки были заняты.
Одинокий мятежник, выступивший в защиту любви, получил невидимое, но могучее подкрепление со стороны единомышленников.
В знак протеста быстро организовался контрхор.
В нем, видимо, участвовало немало бывших военных. Маршевая музыка Армии спасения раззадорила их. Вскоре мощно зазвучала старинная песня
«В Гамбурге я побывал – мир цветущий увидал…» Армия спасения страшно всполошилась. Бурно заколыхались поля шляпок. Они вновь попытались перейти с контратаку. – «О, не упорствуй, умоляем…» – резко заголосил хор аскетических дам.
Но зло победило.
Трубные глотки противников дружно грянули в ответ: Свое имя назвать мне нельзя: Ведь любовь продаю я за деньги…
– Уйдем сейчас же, – сказал я Пат. – Я знаю эту песню.
В ней несколько куплетов, и текст чем дальше, тем красочней.
Прочь отсюда! * * *
Мы снова были в городе, с автомобильными гудками и шорохом шин.
Но он оставался заколдованным.
Туман превратил автобусы в больших сказочных животных, автомобиля – в крадущихся кошек с горящими глазами, а витрины магазинов – в пестрые пещеры, полные соблазнов.
Мы прошли по улице вдоль кладбища и пересекли площадь луна-парка.
В мглистом воздухе карусели вырисовывалась, как башни, пенящиеся блеском и музыкой, чертово колесо кипело в пурпуровом зареве, в золоте и хохоте, а лабиринт переливался синими огнями.
– Благословенный лабиринт! – сказал я. – Почему? – спросила Пат. – Мы были там вдвоем.
Она кивнула: – Мне кажется, что это было бесконечно давно. – Войдем туда еще разок? – Нет, – сказал я. – Уже поздно.
Хочешь что-нибудь выпить?
Она покачала головой.
Как она была прекрасна!
Туман, словно легкий аромат, делал ее еще более очаровательной. – А ты не устала? – спросил я. – Нет, еще не устала.
Мы подошли к павильону с кольцами и крючками.
Перед ним висели фонари, излучавшие резкий карбидный свет.
Пат посмотрела на меня.
– Нет, – сказал я. – Сегодня не буду бросать колец.
Ни одного не брошу.
Даже если бы мог выиграть винный погреб самого Александра Македонского.
Мы пошли дальше через площадь и парк.
– Где-то здесь должна быть сирень, – сказала Пат.
– Да, запах слышен.
Совсем отчетливо.
Правда?
– Видно, уже распустилась, – ответила она. – Ее запах разлился по всему городу.
Мне захотелось найти пустую скамью, и я осторожно посмотрел по сторонам.
Но то ли из-за сирени, или потому что был воскресный день, или нам просто не везло, – я ничего не нашел.
На всех скамейках сидели пары.
Я посмотрел на часы.
Уже было больше двенадцати.
– Пойдем, – сказал я. – Пойдем ко мне, там мы будем одни.
Она не ответила, но мы пошли обратно.
На кладбище мы увидели неожиданное зрелище.
Армия спасения подтянула резервы.
Теперь хор стоял в четыре шеренги, и в нем были не только сестры, но еще и братья в форменных мундирах.
Вместо резкого двухголосья пение шло уже на четыре голоса, и хор звучал как орган.
В темпе вальса над могильными плитами неслось: «О мой небесный Иерусалим…»
От оппозиции ничего не осталось.
Она была сметена.
Директор моей гимназии частенько говаривал:
«Упорство и прилежание лучше, чем беспутство и гений…» * * *
Я открыл дверь.