И та, кто носит его, тоже должна быть совсем особенной.
Никогда мне не понять ее, никогда.
Я подал ей платье.
Она притянула мою голову и поцеловала меня.
Потом я проводил ее домой.
Мы шли рядом в серебристом свете утра и почти не разговаривали.
По мостовой прогромыхал молочный фургон. Появились разносчики газет.
На тротуаре сидел старик и спал, прислонившись к стене дома.
Его подбородок дергался, – казалось, вот-вот он отвалится.
Рассыльные развозили на велосипедах корзины с булочками.
На улице запахло свежим теплым хлебом.
Высоко в синем небе гудел самолет. – Сегодня? – спросил я Пат, когда мы дошли до ее парадного.
Она улыбнулась.
– В семь? – спросил я.
Она совсем не выглядела усталой, а была свежа, как после долгого сна.
Она поцеловала меня на прощанье.
Я стоял перед домом, пока в ее комнате не зажегся свет.
Потом я пошел обратно.
По пути я вспомнил все, что надо было ей сказать, – много прекрасных слов.
Я брел по улицам и думал, как много я мог бы сказать и сделать, будь я другим.
Потом я направился на рынок.
Сюда уже съехались фургоны с овощами, мясом и цветами.
Я знал, что здесь можно купить цветы втрое дешевле, чем в магазине.
На все деньги, оставшиеся у меня, я накупил тюльпанов.
В их чашечках блестели капли росы.
Цветы были свежи и великолепны.
Продавщица набрала целую охапку и обещала отослать все Пат к одиннадцати часам.
Договариваясь со мной, она рассмеялась и добавила к букету пучок фиалок.
– Ваша дама будет наслаждаться ими по крайней мере две недели, – сказала она. – Только пусть кладет время от времени таблетку пирамидона в воду.
Я кивнул и расплатился.
Потом я медленно пошел домой.
X
В мастерской стоял отремонтированный форд. Новых заказов не было.
Следовало что-то предпринять.
Кестер и я отправились на аукцион. Мы хотели купить такси, которое продавалось с молотка.
Такси можно всегда неплохо перепродать.
Мы проехали в северную часть города. Под аукцион был отведен флигель во дворе.
Кроме такси, здесь продавалась целая куча других вещей: кровати, шаткие столы, позолоченная клетка с попугаем, выкрикивавшим
«Привет, миленький!», большие старинные часы, книги, шкафы, поношенный фрак, кухонные табуретки, посуда – все убожество искромсанного и гибнущего бытия.
Мы пришли слишком рано, распорядителя аукциона еще не было.
Побродив между выставленными вещами, я начал листать зачитанные дешевые издания греческих и римских классиков с множеством карандашных пометок на полях.
Замусоленные, потрепанные страницы. Это уже не были стихи Горация или песни Анакреона, а беспомощный крик нужды и отчаяния чьей-то разбитой жизни.
Эти книги, вероятно, были единственным утешением для их владельца, он хранил их до последней возможности, и уж если их пришлось принести сюда, на аукцион, – значит, все было кончено.
Кестер посмотрел на меня через плечо:
– Грустно все это, правда?
Я кивнул и показал на другие вещи: – Да, Отто.
Не от хорошей жизни люди принесли сюда табуретки и шкафы.
Мы подошли к такси, стоявшему в углу двора.
Несмотря на облупившуюся лакировку, машина была чистой.
Коренастый мужчина с длинными большими руками стоял неподалеку и тупо разглядывал нас.