Я посмотрел на Кестера; мы оба знали, что беднягу может спасти только чудо.
Но время чудес прошло, а если они и случались, то разве что в худшую сторону.
Человек говорил без умолку, как в бреду.
Аукцион кончился. Мы стояли во дворе одни.
Он объяснял нам, как пользоваться зимой стартером.
Снова и снова он трогал машину, потом приутих.
– А теперь пойдем, Альберт, – сказала жена.
Мы пожали ему руку. Они пошли.
Только когда они скрылись из виду, мы запустили мотор.
Выезжая со двора, мы увидели маленькую старушку. Она несла клетку с попугаем и отбивалась от обступивших ее ребятишек.
Кестер остановился.
– Вам куда надо? – спросил он ее.
– Что ты, милый!
Откуда у меня деньги, чтобы разъезжать на такси? – ответила она.
– Не надо денег, – сказал Отто. – Сегодня день моего рождения, я вожу бесплатно.
Она недоверчиво посмотрела на нас и крепче прижала клетку:
– А потом скажете, что все-таки надо платить.
Мы успокоили ее, и она села в машину.
– Зачем вы купили себе попугая, мамаша? – спросил я, когда мы привезли ее.
– Для вечеров, – ответила она. – А как вы думаете, корм дорогой?
– Нет, – сказал я, – но почему для вечеров?
– Ведь он умеет разговаривать, – ответила она и посмотрела на меня светлыми старческими глазами. – Вот и у меня будет кто-то… будет разговаривать…
– Ах, вот как… – сказал я. * * *
После обеда пришел булочник, чтобы забрать свой форд.
У него был унылый, грустный вид.
Я стоял один во дворе.
– Нравится вам цвет? – спросил я.
– Да, пожалуй, – сказал он, нерешительно оглядывая машину.
– Верх получился очень красивым.
– Разумеется…
Он топтался на месте, словно не решаясь уходить, Я ждал, что он попытается выторговать еще что-нибудь, например домкрат или пепельницу.
Но произошло другое.
Он посопел с минутку, потом посмотрел на меня выцветшими глазами в красных прожилках и сказал:
– Подумать только: еще несколько недель назад она сидела в этой машине, здоровая и бодрая!..
Я слегка удивился, увидев его вдруг таким размякшим, и предположил, что шустрая чернявая бабенка, которая приходила с ним в последний раз, уже начала действовать ему на нервы. Ведь люди становятся сентиментальными скорее от огорчения, нежели от любви.
– Хорошая она была женщина, – продолжал он, – душевная женщина.
Никогда ничего не требовала.
Десять лет проносила одно и то же пальто.
Блузки и все такое шила себе сама.
И хозяйство вела одна, без прислуги…
„Ага, – подумал я, – его новая мадам, видимо, не делает всего этого“.
Булочнику хотелось излить душу.
Он рассказал мне о бережливости своей жены, и было странно видеть, как воспоминания о сэкономленных деньгах растравляли этого заядлого любителя пива и игры в кегли.
Даже сфотографироваться по-настоящему и то не хотела, говорила, что слишком дорого.
Поэтому у него осталась только одна свадебная фотография и несколько маленьких моментальных снимков.
Мне пришла в голову идея.
– Вам следовало бы заказать красивый портрет вашей жены, – сказал я. – Будет память навсегда.
Фотографии выцветают со временем.
Есть тут один художник, который делает такие вещи.
Я рассказал ему о деятельности Фердинанда Грау.