Я поднял глаза.
Передо мной стоял человек с лицом бургундца и закрученными седыми усами.
Он смотрел на меня с возмущением.
Не полицейский и не сторож, но, судя по всему, старый офицер в отставке.
– Это нетрудно установить, – вежливо ответил я, – я обламываю здесь ветки сирени.
На мгновение у отставного военного отнялся язык.
– Известно ли вам, что это городской парк? – гневно спросил он.
Я рассмеялся:
– Конечно, известно; или, по-вашему, я принял это место за Канарские острова?
Он посинел.
Я испугался, что его хватит удар.
– Сейчас же вон отсюда! – заорал он первоклассным казарменным басом. – Вы расхищаете городскую собственность!
Я прикажу вас задержать!
Тем временем я успел набрать достаточно сирени.
– Но сначала меня надо поймать. Ну-ка, догони, дедушка! – предложил я старику, перемахнул через решетку и исчез. * * *
Перед домом Пат я еще раз придирчиво осмотрел свой костюм.
Потом я поднялся по лестнице.
Это был современный новый дом – прямая противоположность моему обветшалому бараку.
Лестницу устилала красная дорожка. У фрау Залевски этого не было, не говоря уже о лифте.
Пат жила на четвертом этаже.
На двери красовалась солидная латунная табличка. „Подполковник Эгберт фон Гаке“. Я долго разглядывал ее.
Прежде чем позвонить, я невольно поправил галстук.
Мне открыла девушка в белоснежной наколке и кокетливом передничке; было просто невозможно сравнить ее с нашей неуклюжей косоглазой Фридой.
Мне вдруг стало не по себе.
– Господин Локамп? – спросила она.
Я кивнул.
Она повела меня через маленькую переднюю и открыла дверь в комнату.
Я бы, пожалуй, не очень удивился, если бы там оказался подполковник Эгберт фон Гаке в полной парадной форме и подверг меня допросу, – настолько я был подавлен множеством генеральских портретов в передней. Генералы, увешанные орденами, мрачно глядели на мою сугубо штатскую особу.
Но тут появилась Пат. Она вошла, стройная и легкая, и комната внезапно преобразилась в какой-то островок тепла и радости.
Я закрыл дверь и осторожно обнял ее.
Затем я вручил ей наворованную сирень.
– Вот, – сказал я. – С приветом от городского управления.
Она поставила цветы в большую светлую вазу, стоявшую на полу у окна.
Тем временем я осмотрел ее комнату.
Мягкие приглушенные тона, старинная красивая мебель, бледно-голубой ковер, шторы, точно расписанные пастелью, маленькие удобные кресла, обитые поблекшим бархатом.
– Господи, и как ты только ухитрилась найти такую комнату, Пат, – сказал я.
– Ведь когда люди сдают комнаты, они обычно ставят в них самую что ни на есть рухлядь и никому не нужные подарки, полученные ко дню рождения.
Она бережно передвинула вазу с цветами к стене.
Я видел тонкую изогнутую линию затылка, прямые плечи. худенькие руки.
Стоя на коленях, она казалась ребенком, нуждающимся в защите.
Но в ней было что-то от молодого гибкого животного, и когда она выпрямилась и прижалась ко мне, это уже не был ребенок, в ее глазах и губах я опять увидел вопрошающее ожидание и тайну, смущавшие меня. А ведь мне казалось, что в этом грязном мире такое уже не встретить.
Я положил руку ей на плечо.
Было так хорошо чувствовать ее рядом.
– Все это мои собственные вещи, Робби.
Раньше квартира принадлежала моей матери.
Когда она умерла, я ее отдала, а себе оставила две комнаты. – Значит, это твоя квартира? – спросил я с облегчением. – А подполковник Эгберт фон Гаке живет у тебя только на правах съемщика?
Она покачала головой:
– Больше уже не моя.
Я не могла ее сохранить.
От квартиры пришлось отказаться, а лишнюю мебель я продала.