– Посмотрите сюда! – Я показал им тридцать пять марок, лежавших у меня на ладони.
– Великолепно, – сказал Кестер. – Из них двадцать марок – чистый заработок.
Придется размочить их сегодня.
Ведь должны же мы отпраздновать первый рейс!
– Давайте пить крюшон, – заявил Ленц.
– Крюшон? – спросил я. – Зачем же крюшон? – Потому что Пат будет с нами.
– Пат?
– Не раскрывай так широко рот, – сказал последний романтик, – мы давно уже обо всем договорились.
В семь мы заедем за ней.
Она предупреждена.
Уж раз ты не подумал о ней, пришлось нам самим позаботиться.
И в конце концов ты ведь познакомился с ней благодаря нам.
– Отто, – сказал я, – видел ты когда-нибудь такого нахала, как этот рекрут?
Кестер рассмеялся.
– Что у тебя с рукой, Робби?
Ты ее держишь как-то набок.
– Кажется, вывихнул. – Я рассказал историю с Густавом.
Ленц осмотрел мой палец:
– Конечно, вывихнул!
Как христианин и студент-медик в отставке, я, несмотря на твои грубости, помассирую тебе палец.
Пойдем, чемпион по боксу.
Мы пошли в мастерскую, где Готтфрид занялся моей рукой, вылив на нее немного масла.
– Ты сказал Пат, что мы празднуем однодневный юбилей нашей таксомоторной деятельности? – спросил я его.
Он свистнул сквозь зубы.
– А разве ты стыдишься этого, паренек?
– Ладно, заткнись, – буркнул я, зная, что он прав. – Так ты сказал?
– Любовь, – невозмутимо заметил Готтфрид, – чудесная вещь.
Но она портит характер.
– Зато одиночество делает людей бестактными, слышишь, мрачный солист?
– Такт – это неписаное соглашение не замечать чужих ошибок и не заниматься их исправлением.
То есть жалкий компромисс.
Немецкий ветеран на такое не пойдет, детка.
– Что бы сделал ты на моем месте, – спросил я, – если бы кто-нибудь вызвал твое такси по телефону, а потом выяснилось бы, что это Пат?
Он ухмыльнулся:
– Я ни за что не взял бы с нее плату за проезд, мой сын.
Я толкнул его так, что он слетел с треножника. – Aх ты, негодяй!
Знаешь, что я сделаю?
Я просто заеду за ней вечером на нашем такси.
– Вот это правильно! – Готтфрид поднял благословляющую руку. – Только не теряй свободы!
Она дороже любви. Но это обычно понимают слишком поздно.
А такси мы тебе все-таки не дадим.
Оно нужно нам для Фердинанда Грау и Валентина.
Сегодня у нас будет серьезный и великий вечер. * * *
Мы сидели в садике небольшого пригородного трактира.
Низко над лесом, как красный факел, повисла влажная луна.
Мерцали бледные канделябры цветов на каштанах, одуряюще пахла сирень, на столе перед нами стояла большая стеклянная чаша с ароматным крюшоном. В неверном свете раннего вечера чаша казалась светлым опалом, в котором переливались последние синевато-перламутровые отблески догоравшей зари.
Уже четыре раза в этот вечер чаша наполнялась крюшоном.
Председательствовал Фердинанд Грау.
Рядом с ним сидела Пат.
Она приколола к платью бледно-розовую орхидею, которую он принес ей.