Зато Ленц загорелся.
Он совершенно преобразился.
Его желтый чуб блестел, как цветущий хмель.
Он извергал фейерверки острот и вместе с Биндингом царил за столом.
Я же сидел молча и только изредка напоминал о своем существовании, передавая тарелку или предлагая сигарету.
Да еще чокался с Биндингом.
Это я делал довольно часто.
Ленц внезапно хлопнул себя по лбу:
– А ром!
Робби, тащи-ка наш ром, припасенный к дню рождения.
– К дню рождения?
У кого сегодня день рождения? – спросила девушка.
– У меня, – ответил я. – Меня уже весь день сегодня этим преследуют.
– Преследуют?
Значит, вы не хотите, чтобы вас поздравляли?
– Почему же? Поздравления – это совсем другое дело.
– Ну, в таком случае желаю вам всего самого лучшего.
В течение одного мгновения я держал ее руку в своей и чувствовал ее теплое пожатие.
Потом я вышел, чтобы принести ром.
Огромная молчаливая ночь окружала маленький дом.
Кожаные сиденья нашей машины были влажны.
Я остановился, глядя на горизонт; там светилось красноватое зарево города.
Я охотно задержался бы подольше, но Ленц уже звал меня.
Для Биндинга ром оказался слишком крепким.
Это обнаружилось уже после второго стакана.
Качаясь, он выбрался в сад.
Мы с Ленцем встали и подошли к стойке.
Ленц потребовал бутылку джина. – Великолепная девушка, не правда ли? – спросил он.
– Не знаю, Готтфрид, – ответил я. – Не особенно к ней приглядывался.
Он некоторое время пристально смотрел на меня своими голубыми глазами и потом тряхнул рыжей головой:
– И для чего только ты живешь, скажи мне, детка?
– Именно это хотел бы я и сам знать, – ответил я.
Он засмеялся:
– Ишь, чего захотел.
Легко это знание не дается.
Но сперва я хочу выведать, какое она имеет отношение к этому толстому автомобильному справочнику.
Готтфрид пошел за Биндингом в сад.
Потом они вернулись вдвоем к стойке.
Видимо, Ленц получил благоприятные сведения и, в явном восторге оттого, что дорога свободна, бурно ухаживал за Биндингом.
Они распили вдвоем еще бутылку джина и час спустя уже были на «ты».
Ленц, когда он бывал хорошо настроен, умел так увлекать окружающих, что ему нельзя было ни в чем отказать.
Да он и сам тогда не мог себе ни в чем отказать.
Теперь он полностью завладел Биндингом, и вскоре оба, сидя в беседке, распевали солдатские песни.
А про девушку последний романтик тем временем совершенно забыл. * * *
Мы остались втроем в зале трактира.
Внезапно наступила тишина.
Мерно тикали шварцвальдские часы.
Хозяйка убирала стойку и по-матерински поглядывала на нас.
У печки растянулась коричневая гончая собака.
Время от времени она лаяла со сна, – тихо, визгливо и жалобно.