В комнате не было, однако, ничего особенно замечательного, и мой приятель не понимал, зачем его туда привели.
Хозяин дома подошел к обоям и постучал об стену.
Звук получился деревянный.
- Дуб, - объяснил лавочник.
- Сплошь резной дуб, до самого потолка. Такой же, как вы видели на лестнице.
- Черт возьми! - возмутился мой приятель. - Неужели вы хотите сказать, что заклеили резной дуб голубыми обоями?
- Конечно, - последовал ответ. - И это обошлось мне недешево.
Ведь сначала пришлось обшить стены досками.
Но зато комната имеет веселый вид.
Раньше здесь было ужасно мрачно.
Не могу сказать, чтобы я считал лавочника кругом виноватым (это несомненно доставляет ему большое облегчение).
С его точки зрения - с точки зрения среднего домовладельца, стремящегося относиться к жизни как можно легче, а не какого-нибудь помешанного на старине чудака - поступок его имеет известный смысл.
На резной дуб очень приятно смотреть, приятно даже иметь его у себя дома в небольшом количестве. Но нельзя отрицать, что пребывание среди сплошного резного дуба действует несколько угнетающе на людей, которые к этому не расположены.
Это все равно что жить в церкви.
Печально во всей этой истории лишь то, что у лавочника, которого это ничуть не радовало, была целая гостиная, обшитая резным дубом, в то время как другие платят огромные деньги, чтобы его раздобыть.
По-видимому, в жизни всегда так бывает.
У одного человека есть то, что ему не нужно, а другие обладают тем, что он хотел бы иметь.
Женатые имеют жен и, видимо, не дорожат ими, а молодые холостяки кричат, что не могут найти жену.
У бедняков, которые и себя-то едва могут прокормить, бывает по восемь штук веселых ребят, а богатые пожилые супруги умирают бездетными и не знают, кому оставить свои деньги.
Или вот, например, барышни и поклонники.
Барышни, у которых они есть, уверяют, что не нуждаются в них.
Они говорят, что предпочли бы обходиться без них, что молодые люди им надоели. Почему бы им не поухаживать, за мисс Смит или мисс Браун, которые стары и дурны и не имеют поклонников?
Им самим поклонники не нужны.
Они не собираются выходить замуж.
Грустно становится, когда думаешь о подобных вещах!
У нас в школе был один мальчик, которого мы называли Сэндфорд и Мертон. ["Сэндфорд и Мертон" - нравоучительная детская книжка Томаса Дэя (1783) про плохого богатого мальчика Томми Мертона и хорошего бедного мальчика Гарри Сэндфорда.] Настоящая его фамилия была Стиввингс.
Я никогда не встречал более удивительного мальчика.
Он действительно любил учиться.
С ним происходили ужасные неприятности из-за того, что он читал в постели по-гречески, а что касается французских неправильных глаголов, то его просто невозможно было оторвать от них.
У него была целая куча странных и противоестественных предрассудков, вроде того, что он должен делать честь своим родителям и служить украшением школы; он жаждал получать награды, скорее вырасти и стать умным, и вообще он был начинен разными дурацкими идеями.
Да, это был диковинный мальчик, притом безобидный, как неродившийся младенец.
Ну, так вот этот мальчик раза два в неделю заболевал и не мог ходить в школу.
Ни один школьник не умел так хворать, как этот самый Сэндфорд и Мертон.
Если за десять миль от него появлялась какая-нибудь болезнь, он схватывал ее, и притом в тяжелой ферме.
Он болел бронхитом в самый разгар лета и сенной лихорадкой на рождество.
После шестинедельной засухи он вдруг сваливался, пораженный ревматизмом, а выйдя из дому в ноябрьский туман, падал от солнечного удара.
В каком-то году беднягу усыпили веселящим газом, вырвали у него все зубы и поставили ему две фальшивые челюсти, до того он мучился зубной болью. Потом она сменилась невралгией и колотьем в ухе.
Он всегда страдал насморком, кроме тех девяти недель, когда болел скарлатиной, и вечно что-нибудь отмораживал.
В большую эпидемию холеры в 1871 году в нашей округе почему-то совсем не было заболеваний.
Известен был только один больной во всем приходе - это был молодой Стиввингс.
Когда он болел, ему приходилось оставаться в кровати и есть цыплят, яблоки и виноград, а он лежал и плакал, что у него отнимают немецкую грамматику и не позволяют делать латинские упражнения.
А мы, мальчишки, охотно бы пожертвовали десять лет школьной жизни за то, чтобы проболеть один день, и не давали нашим родителям ни малейшего повода гордиться нами, - и все-таки не болели.
Мы бегали и шалили на сквозняке, но это приносило нам лишь пользу и освежало нас. Мы ели разные вещи, чтобы захворать, но только жирели и приобретали аппетит.
Что бы мы ни придумали, заболеть не удавалось, пока не наступали каникулы.
Зато в последний день учения мы схватывали простуду, коклюш и всевозможные другие недуги, которые длились до начала следующей четверти. А тогда, какие бы ухищрения мы ни пускали в ход, здоровье вдруг возвращалось, и мы чувствовали себя лучше, чем когда-либо.
Такова жизнь, и мы все - только трава, которую срезают, кладут в печь и жгут.
Возвращаясь к вопросу о резном дубе, надо сказать, что наши предки обладали довольно-таки развитым чувством изящного и прекрасного.
Ведь вое теперешние сокровища искусства три-четыре века тому назад были банальными предметами повседневного обихода.
Я часто спрашиваю себя, действительно ли красивы старинные суповые тарелки, пивные кружки и щипцы для снимания нагара со свечей, которые мы так высоко ценим, или только ореол древности придает им прелесть в наших глазах.
Старинные синие тарелки, украшающие теперь стены наших комнат, несколько столетий тому назад были самой обычной домашней утварью, а розовые пастушки и желтенькие пастушки, которыми с понимающим видом восторгаются все наши знакомые, в восемнадцатом веке скромно стояли на камине, никем не замечаемые, и матери давали их пососать своим плачущим младенцам.